И еще один эпизод из жизни Боливара, описанный им самим:
«Я помню, как в 1817 году, когда мы были в Ангостуре, я отдал свою лошадь одному из своих помощников — генералу Ибарра, чтобы он отвез мой приказ на фронт. Лошадь была крупной и очень быстрой. Прежде чем оседлать ее, Ибарра сказал одному из командиров, что сможет встать на спину лошади и, перевернувшись, прыгнуть через ее голову. И он действительно сделал это. Как раз в этот момент я и появился. Я сказал Ибарре, что не вижу в этом ничего особенного. Чтобы доказать это, я тоже прыгнул, но опустился на шею лошади и ударился таким местом, что неловко говорить.
Я прыгнул во второй раз, но тоже неудачно и ударился еще больнее. Однако это не остановило меня. Прыгнув в третий раз, я все-таки перевернулся через голову лошади. Я понимал, что это был сумасшедший поступок, но не хотел, чтобы кто-нибудь сказал, что я уступаю своим офицерам в ловкости или что кто-то может сделать то, чего не могу я. Уверяю вас, что это имеет большое значение для человека, который командует другими людьми. Командир должен всегда демонстрировать свое превосходство перед теми, кто обязан его слушаться. Это единственный способ поддерживать собственный престиж для тех, кто занимает первые места в обществе, а также для того, кто командует армией».
Такое поведение опасно, но жизнь невозможна без риска. Вот еще один отрывок, на этот раз из О’Лири:
«Когда шла осада Ангостуры и Старой Гайаны в 1817 году, Боливар расположил свой штаб в Касакоиме, что в трех лье от Гайаны… у одного из притоков Ориноко, примерно в лье от самой реки. Боливар приказал построить там баркасы. Руководить работами назначили Арисменди. Боливар посещал строительную площадку каждый день.
Один из дезертиров сообщил об этом испанцам, расположившимся в форте Старой Гайаны. Испанцы послали на место строительства отряд пехоты и кавалерии. Они были убеждены, что без труда смогут захватить Боливара в плен. Спешившись, Боливар в сопровождении Сублета, командующего штабом Арисменди, Торреса, нескольких помощников и полевых офицеров инспектировал канонерские лодки. В это время появились испанцы. Все, кроме Торреса, бросились в воду и поплыли к противоположному берегу притока Ориноко. Торрес с несколькими солдатами прорвался в Касакоиму и сообщил о нападении. На помощь генералам немедленно был выслан отряд, но враг отступил, захватив с десяток лошадей и построенные баркасы.
Среди тех, кто бросился в воду, был и Арисменди. Он смело пошел по мелководью, но, когда достиг глубины, начал тонуть. Его спас слуга. Едва Арисменди выбрался на берег, Боливар спросил его, почему он бросился в воду, не умея плавать. Арисменди ответил: „Я шагнул бы даже в раскаленный свинец, чтобы не попасть в руки к врагу“.
Дионисио, слуга Арисменди, был последним, кто достиг безопасного берега. Он тащил с собой огромный нож, несмотря на советы окружающих бросить его. Боливар поинтересовался, почему он захватил с собой нож, а не что-то более ценное. Слуга ответил: „Я подумал, что если его высочество захватят испанцы, то смогу убить его этим ножом“».
После двух месяцев осады наконец появился Брион со своим небольшим флотом. Он блокировал Ориноко, отрезав от продовольственных припасов испанские гарнизоны в Гайане и Ангостуре. Ла-Торре вместе со своими войсками и сотнями мирных жителей пытался спуститься вниз по реке на ветхих лодках. Их перехватила флотилия Бриона. Примерно треть пытавшихся убежать были схвачены, и лишь немногим удалось достичь устья Ориноко.
Боливар расположил свой штаб в Ангостуре. 11 октября на главной площади рядом с кафедральным собором выстроился взвод солдат. Шли приготовления к казни Пиара. Вот отрывок из воспоминаний свидетеля этих событий: «Приблизившись к месту казни, которое находилось в футе от знамени Батальона Чести, (Пиар) с презрением выслушал смертный приговор. Одну руку он держал в кармане, шаркал правой ступней и все время смотрел по сторонам. Он не хотел, чтобы ему на глаза надевали повязку, и дважды срывал ее. Когда ему завязали глаза в третий раз, Пиар разорвал на груди рубашку, обнажив грудь, и так принял казнь».