Как-никак, тайна исповеди неприкосновенна, это акт доверия, исключительная встреча кающегося с Богом.
Я дал клятву укреплять доверие моих прихожан. Защищать их. Клятву, оберегая которую мои предшественники терпели жестокие мучения и шли на смерть. Нарушение такой клятвы повлечет за собой автоматическое отлучение от Церкви. Latae sententiae. (лат. буквально «заранее вынесенное решение» — термин, употребляемый в Каноническом праве Римско-Католической церкви. Определяет конкретные поступки, за которыми следует автоматическая экскоммуникация, предполагающая соответствующие духовные наказания и определённую процедуру обратного соединения с Католической церковью. — Прим. пер.)
И что тогда? Мне слишком хорошо известно, что происходит, когда все исчезает, когда остаёшься наедине со своими мыслями, не имея ни цели, ни отдушины. В одном шаге от смерти. Я это уже проходил.
Я сделал, как меня учили, — призвал его обратиться к властям.
Но я не могу оставить без внимания жестокое убийство ребенка. Не могу.
Открыв глаза, я вижу у своих ног какой-то предмет. Клочок бумаги, на котором оранжевым карандашом написано: «Папа, я тебя люблю». Я опускаюсь на колени, чтобы его поднять, и от подступивших слёз обрывок расплывается у меня перед глазами. Я мысленно возвращаюсь в ту ночь, восемь лет назад, когда, работая над новой сделкой, засиделся за столом до позднего вечера и, потянувшись в карман пиджака, вытащил из него эту записку, ставшую теперь не более чем воспоминанием.
Когда я ударил кулаком в стену, она, должно быть, выпала из запрятанной на верхней полке коробки. Из той самой, где хранятся фотографии и воспоминания — остатки прошлого, в которое мне невыносимо больно возвращаться. Я тянусь к полке, наощупь нахожу открытую коробку и бросаю в нее записку. Подтянув коробку к краю, я вижу на ней нарисованные разноцветными мелками звезды и сердечки.
От одного их вида у меня в груди нарастает паника, я быстро закрываю крышку и отодвигаю ее обратно, с глаз долой.
За восемь лет я так и не нашел в себе силы в нее заглянуть.
Схватив с одной из нижних полок пару свитеров, я снимаю с себя пасторское одеяние и, натянув черную футболку, выхожу из гардеробной.
На маленьком столике в углу стоит мой ноутбук, и я включаю его, чтобы сделать кое-какие заметки для воскресной проповеди. Открыв интернет, я набираю в строке поиска «Убийство Эймс» и тут же вижу лицо ребенка с бледной кожей, светлыми кудряшками и ярко-голубыми глазами, которые, кажется, сверкают на экране. Лия Эймс. Согласно статье, она пропала из своего дома в Лос-Анджелесе более года назад. Ее обезумевшая от горя мать просила всех сообщить хоть какую-то информацию о ее дочери, которая потеряла зрение в следствии ретинобластомы. (Ретинобластома — злокачественная опухоль глаза, развивающаяся преимущественно в детском возрасте из тканей эмбрионального происхождения — Прим. пер.). Как сообщила ее няня, 18 февраля 2016 года они обе находились на заднем дворе загородного дома, где жила девочка, однако ей пришлось отойти, чтобы принести ребенку воды. Вернувшись, женщина обнаружила, что Лии нет. По словам няни, собака-поводырь Лии даже не залаяла, и это подтолкнуто их к мысли о том, что девочка могла сбежать.
Неожиданно мне на колени прыгает увесистое тельце. Выгнув спину, Филипп устраивается у меня на бедрах, толкаясь мордочкой мне в руку, чтобы его погладили. Фыркнув, я качаю головой и провожу ладонью по его мягкой серой шёрстке.
— Как прошел твой день, приятель? Держу пари, лучше, чем у меня.
Мой взгляд снова останавливается на застывшей на экране девочке. Я переключаю свое внимание на Филиппа, и его золотисто-янтарные глаза возвращают меня на восемь лет назад.
Изабелла лежит, прижавшись ко мне, а я читаю последнюю страницу ее любимой книги «Маленький принц». Я возненавидел эту книгу, потому что с тех пор, как моей дочери поставили диагноз, концовка этой истории приобрела для меня новое значение, но поскольку это ее любимая книга, я прочитал все до последнего слова. Я провожу ладонью по ее гладкой макушке, по привычке лаская длинные каштановые волосы, что когда-то струились непокорными локонами, такими же, как и у ее матери. Волосы, которых она лишилась в первые недели химиотерапии. На коленях у Изабеллы мурлычет Филипп, наслаждаясь ее недолгим вниманием. Теперь, он не ложится спать, как раньше, в ее постели, и пока не кончилась химиотерапия, приходит по ночам к нам с Вэл.