Не то, что Кэлвин, который дрочит и не выносит ощущения чужого пота у себя на коже, или запаха секса. Он из тех термофобов, которые, наверное, наденут зубную каппу, если решат хоть раз в жизни сделать что-то бескорыстное, например, кунилингус. От этой мысли мои губы дергаются в улыбке. (Гермофоб — человек, панически боящийся микробов — Прим. пер.)
Нахмурившись, я прогоняю мысли о Кэлвине и направляюсь в больницу, на этаж, где лежит моя бабушка. Завтра или послезавтра ее должны перевезти обратно в дом престарелых, поэтому я хочу убедиться, что для ее выписки все готово.
Обойдя у нее в палате разделительную занавеску, я резко останавливаюсь, и у меня замирает сердце.
На стуле рядом со спящей бабушкой сидит Кэлвин. Он улыбается и, прижав к губам палец, велит мне не шуметь.
Снова бросив взгляд на mamie, я пытаюсь уловить движение ее груди, чтобы убедиться, что она еще дышит, затем оглядываюсь по сторонам в поисках любых признаков того, что он как-то ей навредил.
— Что ты здесь делаешь? — сквозь зубы шепчу я, не сводя глаз с ее хрупкой, проглядывающейся из-под тонкого одеяла фигурки.
Встав со стула, он останавливается рядом со мной, и его близость вызывает у меня отвращение.
— Давай поговорим снаружи, любовь моя.
Напрягшись всем телом, я выхожу с ним из палаты, и он прижимает меня к стене, положив ладонь рядом с моей головой.
— Где ты была весь день? — глазами бездушного голубого оттенка он буравит меня насквозь, словно бросая мне вызов, рискну ли я солгать.
— В церкви.
Его глаза вспыхивают, как всегда, когда он сдерживает желание дать мне пощечину. Этот взгляд я видела чаще, чем готова признать.
— В церкви, — эхом отзывается он. — С каких это пор шлюхи ходят в церковь?
Окинув взглядом коридор, я вижу, что никто из занятого медицинского персонала, что суетится вокруг сестринского поста и входит и выходит из палат, никто из них не обращает на нас никакого внимания.
— Моя бабушка хочет покаяться в своих грехах. Я встречалась со священником.
— Какой он был? Молодой? Старый? — от пропитавшего его дыхание затхлого запаха жевательного табака, мне хочется дать ему отпор.
— Какое это имеет значение?
Расправив плечи, Кэлвин угрожающе сжимает руку в кулак.
— Этот чертов священник молодой или старый?
— Старый, — вру я. — Ему где-то за шестьдесят.
Усмехнувшись, он расслабляется и слегка наклоняет голову.
— Хорошо. Значит, у тебя не возникнет желания с ним трахаться?
— Я не собираюсь продолжать этот разговор. Только не здесь. Не сейчас.
Кэлвин проводит пальцем по моей щеке, и у меня внутри все сжимается от отвращения.
— Я оставил у тебя на пороге подарок на субботу. Хочу, чтобы ты надела его для меня.
— Ты... снова явился ко мне в квартиру?
— Только чтобы его оставить, детка, — его руки скользят к основанию моей шеи, и он выставляет всё так, будто мы какая-то нежно воркующая влюбленная парочка, а вовсе не психопат с его любимой игрушкой. — Не волнуйся, я туда не заходил.
— А сюда ты зачем пришел?
— Чтобы напомнить тебе, как при желании я легко могу до тебя добраться, — он прижимается губами к моему уху и понижает голос до шепота. — Как легко я сейчас мог бы задушить ее подушкой, пока она мирно спала. Не трахай мне мозги, Айви. Это я тебя трахаю, вот как это работает.
Сжав мне шею, он проводит языком по раковине моего уха, и меня снова накрывает волной тошноты.
— И мне нереально нравится тебя трахать.
От прилива адреналина меня бросает в дрожь. Я скольжу взглядом по суетящимся вокруг людям, которые понятия не имеют, что этот человек, этот ублюдочный кусок дерьма, только что угрожал мне и моей бабушке. К несчастью, если кто-нибудь из них соизволит вмешаться, то, скорее всего, очень об этом пожалеет, да и я тоже.
— Уже не терпится увидеть тебя в субботу, любовь моя. От одной этой мысли у меня напрягается член.
Он отталкивается от стены и шагает по коридору, а я стою перепуганная и готовая в любой момент блевануть.
Закрыв на минуту глаза, я делаю глубокий вдох и вспоминаю, что, как бы ни был опасен Кэлвин, я стала свидетелем того, как, возможно, столь же опасный человек так избавился от трупа, словно вышел выбросить мусор. Напоминание о том, что даже суперхищники могут стать добычей.
Поэтому я сделаю всё, чтобы отец Дэймон захотел меня больше всего на свете. Больше сна. Больше его несокрушимой морали и тщательно охраняемой добродетели.