— У тебя план получше, чем у меня. Придерживайся его, — потерев руки, я улыбаюсь. — Меня зовут... Айви.
Остатки сомнений быстро рассеиваются с пониманием того, что, раз этот парень собирается поступать в колледж, то, скорее всего, не крутится вокруг криминальных авторитетов.
— Меня Серхио.
— Приятно познакомиться, Серхио. Видишь. Разве так не намного приятнее, чем «Эй, как тебя зовут, Детка?»?
Прыснув от смеха, он качает головой.
— Я стараюсь.
— Ну, старайся получше. Me gusta que me traten como a una dama. Мне нравится, когда со мной обращаются как с леди. Вообще, я не очень хорошо говорю по-испански. Кажется, я слышала это в какой-то песне или типа того.
Серджио улыбается и кивает.
— Не сочтите за неуважение.
30.
Дэймон
Прошел целый час, а в исповедальню так никто и не зашел, но это меня не очень беспокоит. Я здесь не ради прихода, а, чтобы найти убийцу, безжалостного душегуба, который, несмотря на все уверения отца Хавьера, повинен в неописуемых зверствах. Включая убийство моей семьи.
Я думал, что церковь станет хорошим прикрытием и поможет мне залечь на дно, но есть что-то странное в том, как беспризорные дети, или pajaros, как назвал их Хавьер, относятся к этому месту.
Будто защищают его от посторонних.
Почему?
Полагаю, что единственный способ узнать правду — это спросить, и для этого мне придется к ним приблизиться, а значит оказаться от них на расстоянии распыления аэрозольной краски.
Тяжело вздохнув, я выхожу из исповедальни. Хотя благодаря этому мне представилась хорошая возможность посидеть и поразмышлять (что мне всегда нравилось), больше нет смысла тратить на это время. Когда я выхожу из душной кабинки, меня встречает около дюжины склоненных голов. Прихожане стоят на коленях у своих скамеечек, но ни один из них не потрудился поднять на меня глаза.
В стороне от алтаря стоит Хавьер и разговаривает с пожилой женщиной. Улыбнувшись, он целует ее в голову, а затем ведет к исповедальне.
Я делаю шаг к кабинке, но Хавьер кладет руку мне на плечо.
— Дэймон, я сам ее исповедую.
Расправив плечи, я смотрю вслед вошедшей в исповедальню женщины.
— Конечно.
— Я знаю, что у тебя выдался непростой день. Может, хочешь немного отдохнуть перед завтрашней службой?
— Пожалуй, это разумно.
— Спокойной ночи, Дэймон.
Похлопав меня по плечу, он исчезает в кабинке. Из чистого любопытства я задерживаюсь и вижу, как через пару минут женщина выходит, а за ней входит другая. Некоторые из прихожан отрываются от молитвы, словно отслеживая свою очередь.
Покачав головой, я возвращаюсь в ризницу, чтобы снять свое облачение, и через заднюю дверь выхожу к своей размалёванной граффити машине. Мне придется погуглить, как эффективно удалить с нее аэрозольную краску, не испортив при этом само покрытие.
Высоко в небе светит Луна. Здесь, среди открытых просторов и вдали от городских огней звезды сияют особенно ярко. Обойдя церковь, я иду к дому приходского священника, но тут что-то сильно бьет меня в спину и толкает вперед. Я падаю на асфальт, раздирая в кровь ладони. Не успеваю я повернуться лицом к нападавшему, как сзади на меня обрушивается новый удар.
По мышцам проносится волна обжигающей боли, ноющей пульсацией пронзая меня до костей, и я практически чувствую у себя на коже наливающийся синяк.
— А, черт!
Слегка повернувшись, я замечаю бочонок бейсбольной биты и нависшее надо мной лицо в лыжной маске и, вскинув руку, пытаюсь прикрыть то немногое, что могу.
— Эй! Что ты делаешь? — раздается откуда-то издали чей-то голос.
Человек в маске вздрагивает, и, воспользовавшись его замешательством, я подсечкой выбиваю из-под него ноги.
Он валится на спину, а выпавшая у него бита катится по тротуару.
От вскипевшей в крови ярости боль уходит на задний план. Охваченный адреналином, я кидаюсь на него и, отведя кулак для удара, сдергиваю с него лыжную маску, чтобы хорошенько рассмотреть лицо, которое сейчас изуродую.
Это все тот же парень. Тот самый, что показал мне средний палец и наблюдал за мной в окно дома приходского священника. Вне всяких сомнений, это он разрисовал мою машину аэрозольной краской. Нахмурившись, парень прикрывает руками глаза, и напоминает мне испуганного ребенка.
— Зачем ты это делаешь? Что для тебя эта церковь?