Не зная, что предпринять, мы около часа простояли возле дома Цыбика.
В конце концов нам помог старик Базыр-Сада по прозвищу Пришей Кобыле Хвост. Он пошел в дом, откуда час назад ни с чем удалился председатель сельсовета, и сумел уговорить невестку Цыбика, которая через четверть часа вынесла разыскиваемый ключ.
Предоставим далее слово Н. Янькову.
«Дверь Балган-дугана, — писал он, — под рукой председателя Гунцурунова подалась с визгом старой телеги. Пахнуло кислятиной гниющих овчин, окисью меди. Щерили пыльные рты медведь и леопард, чучела которых чья-то рука подвязала к потолку возле входа. Дуган напоминал сарай, в который вывалили целый грузовик хлама и мусора. Даже в самом светлом углу — на алтаре с божествами и жертвоприношениями — скопился слой пыли толщиной в палец. Проход загромождали домашние алтари.
Председатель сельсовета извинился за грязь. Мы, пробираясь к расписным шкафам с книгами, предположили, что молельня стоит без призора и в ней давно не молятся. Значит, и „Ганжур“ можно будет забрать в музей без лишних хлопот.
Я обратился к Гунцурунову:
— Вы не возражаете против передачи в музей „Ганжура“?
Он буркнул довольно недружелюбно:
— Если получится… — явно на что-то намекая.
Я открыл дверцу шкафа, взял один из томов, обвязанный ремнями. Чувствую, что от волнения лицо мое стало пылать, все тело дрожит мелкой дрожью, руки начинают неметь.
Сада — Пришей Кобыле Хвост — помог мне развязать ремни и стал сматывать бесконечные простыни шелка. Это заняло много времени. Между двумя досками листы длиною около метра были уложены россыпью — буддийские книги никогда не переплетают. Я долго теребил узкие листы с текстом, написанным черной тушью. Затем мысленно сравнил эти длинные узкие листы с такими же листами калмыцкого „Ганжура“ и пришел к выводу, что это листы „Ганжура“, текст которого отпечатан с очень древних деревянных матриц.
Затем обратился к присутствующим:
— Книги мы временно оставим в Бурсомоне под ответственное хранение! На передачу их ленинградскому музею потребуется решение Министерства культуры РСФСР, а также специальное решение Читинского облисполкома. А пока мы сделаем фотокопии трех листов из каждого тома. Это для того, чтобы в Академии могли удостоверить древность и подлинность „Ганжура“»{74}.
Н. Яньков был душой всей нашей экспедиции. Он был превосходным фотографом. Николай подсчитал, что из-за времени на сматывание длинных полос шелка на фотографирование уйдет дня три, а то и больше.
Яньков сразу приступил к делу, и это было ошибкой, потому что мы еще не успели представиться улусу: встреча с местными жителями в клубе была намечена только на девять часов вечера.
«В Балган-дугане было темно, тома один за другим выносили на улицу. Распаковкой занимались Сада, Гунцурунов, Степных и миловидная девушка Аранжапова, заведующая местным клубом. Я тоже принимал участие в этой работе.
С бугра было видно, как жители выходят из домов и поглядывают на наши странные, с их точки зрения, действия. К Балган-дугану поднялся согбенный от старости дед Дондок.
— О-о, какой бравый лама к нам пришел! — произнес он. — Из самой Москвы лама? Правду говорят люди?
Подошли еще трое стариков и взялись нам помотать.
Труднее всего было вновь намотать шелк на узкие длинные пачки листов. Свертки получались безобразно пухлыми. Тут один из стариков, бывший в детстве послушником при ламе, взялся за упаковку книг. Дело сразу пошло быстрее».
Н. Яньков писал далее: «Удивляло вот что — обертка книг была разных цветов. Синяя, оранжевая, зеленая, красная, пурпурная, бордовая, желтая. Отрезы шелка были разные — старинных русских мануфактур, китайских фабрик и даже ткачей из Индии, что распознавалось по рисунку орнаментов. Были тут куски далембы{75} и даже простого ситца. Доски для книг из различных пород дерева стругали тоже разные руки. На некоторых досках строгавшие оставляли надписи. На то, что отрезы разные, а на досках есть надписи, пока что никто не обращал внимания.