Хотя роль у меня была сур-р — рово р-революционная, случались на сцене и веселые моменты. Помню, однажды Геннадий Гарбук, игравший предателя Сиплого, «вонзил» мне нож в спину, я вскрикнул, с обидой вскинул глаза (я ведь «не ожидал» от него такой подлости), сделал шаг назад и начал падать. Но при этом я наступил нечаянно Гарбуку на ногу, он попытался, было освободить ее, но грохнулся вместе со мной. Это было явным отступлением от режиссерского замысла, что за кулисами вызвало взрыв смеха. Не мог удержаться от смеха и я, но, чтобы его скрыть, начал дергаться, лежа на полу, чем вызвал аплодисменты, так как зрители решили, что это я так здорово изображаю предсмертные конвульсии.
«Оптимистической трагедии» и лично Вайнонену я благодарен за то, что они вселили в меня уверенность и дали возможность почувствовать свои силы.
После были другие спектакли и другие роли, причем совершенно разные. За 12 лет сыграл я множество больших и маленьких ролей, в том числе и пана Быковского в «Павлинке», и Микиту в идущем по сей день водевиле «Микитов лапоть», но самой любимой для меня была роль Хлестакова в «Ревизоре», который поставил Раевский. Постановка была очень необычной, так Гоголя еще никто не трактовал, отличалась от традиционной и роль Хлестакова. К сожалению, спектакль не имел успеха, хотя его даже пытались показывать в Польше, но это уже было без меня. Играя рядом с такими выдающимися артистами, как Станюта, Макарова, Дубашинский, Милованов, Кормунин, Белохвостик, Еременко, Овсянников и многие другие, я набирался опыта, пытался перенять у них все лучшее и при этом полнее выразить себя, утвердиться на сцене.
Параллельно с основными плановыми спектаклями у нас в театре традиционно ставились капустники. Они вызывали всегда большой интерес у публики, на них приходило очень много народа. Все надеялись увидеть и услышать нечто такое, чего не было в официальных советских спектаклях. И их надежды почти всегда оправдывались. С первых лет работы в театре я активно участвовал в капустниках сначала в роли актера, а потом и в качестве одного из организаторов. Моя тяга к созданию юмористических острохарактерных образов в капустниках была замечена и оценена, в результате чего в последние годы работы в театре им. Я. Купалы я стал получать роли в основном именно такого плана и с удовольствием их играл. Таким образом, любившие меня режиссеры усиливали во мне веру в то, что мое призвание — юмор, и, сами того не ведая, подготавливали почву для моего ухода из драматического театра.
Период начала увлечения юмором совпал с довольно тяжелой полосой в моей личной жизни: распалась первая семья, затем — вторая. Зато третья моя женитьба была ознаменована радостным и долгожданным событием: мы получили, наконец, отдельную квартиру и переехали из опостылевшей нам коммуналки. Укрепив тылы, я перешел к более решительным действиям на других направлениях, развернув, прежде всего наступление на юмористическом фронте.
B театре им. Я. Купалы есть специальный ящик с ячейками, соответствующими всем буквам алфавита, которые могут стоять в начале фамилий. В эти ячейки складывается корреспонденция, поступающая в театр и адресованная его работникам. Письма приходят не только от поклонников, присылают их иногда и официальные организации, случались даже денежные переводы, поэтому все сотрудники, войдя в театр, подходят первым делом к ящику с почтой, чтобы посмотреть, нет ли там чего-нибудь новенького.
Однажды, придя на работу, я заметил необычное скопление народа у этого ящика. Все что-то оживленно обсуждали, но, заметив меня, почему-то притихли. Я, слегка настороженный всеобщим вниманием, направился как обычно к ящику и увидел на столике рядом с ним письмо на мое имя. Кто-то, видимо, просматривал содержимое ячейки на букву «К» и, обнаружив это письмо, выложил его для всеобщего обозрения. А письмо и в самом деле было необычным, точнее его обратный адрес: г. Минск, Комитет государственной безопасности БССР, приемная. Я взял конверт в руки. Он был запечатан, но открывать его я не стал. Сразу сообразив, что это может быть розыгрышем, я решил для собственной страховки подыграть тем, кто его устроил. Сделав перепуганное лицо и большие глаза, сунул письмо за пазуху, поднял воротник плаща и, непрерывно оглядываясь, как шпион из мультфильма, побежал по лестнице вверх под смех, улюлюканье и свист собравшихся.
Найдя укромный уголок, я вскрыл конверт и ознакомился с его содержимым. Там находилась отпечатанная типографским способом учетная карточка с грифом «Секретно» на доверенное лицо. В ней были следующие пункты: фамилия, имя, отчество, год рождения, национальность, образование, место работы, место жительства, номер служебного телефона, порядок осуществления экстренных встреч. На обратной стороне: меры поощрения (там должны были, видимо, фиксироваться 30 сребреников или иная выплаченная сумма), кем и за что поощрено лицо, дата поощрения и отметка о временном прекращении связи (нужно было указать дату и причину). Показательным в последнем пункте было слово «временном», означавшее, что тот, кто начал сотрудничать с этой организацией, не мог и помышлять о том, чтобы когда-нибудь навсегда разорвать с ней отношения. Карточка была заполнена на мое имя, в качестве меры поощрения мне якобы выплатили 250 рублей (прилично, при моей зарплате уже в 160 рублей) за доставленную информацию 15 марта 1986 года. Причиной временного прекращения связи указывался отъезд на гастроли. Можно было бы, конечно, посмеяться над чьей-то неумной шуткой, показать всем это письмо, а потом повесить его в туалете на гвоздик. Все ведь отлично понимали, что КГБ не могло поддерживать контакты со своими осведомителями при помощи почты. Но меня соблазнил бланк карточки, свидетельствующий о том, что это дело рук человека, имевшего доступ к подобным документам. Мы посоветовались с друзьями и решили нанести ответный удар, одновременно выяснив, кто же в нашем театре сотрудничает с органами, то есть, по-народному, является «стукачом».