Опустив голову и шаркая ногами, вышел Жук из кабинета, но едва за ним закрылась дверь, дальше по коридору двинулся уже пританцовывая. Такого подарка судьбы он и не предполагал…
Через некоторое время я получил письмо из ТЮЗа, в котором сообщалось, что меры приняты и больше усатых Пилюлькиных на сцене я не увижу. Но удовольствия от благополучного завершения своего розыгрыша я не получил, потому что перед этим у меня был неприятный телефонный разговор с Леончиком. Не буду по понятным причинам приводить его дословно, намекну лишь, что во время разговора Николай сказал все, что думал о моем подлом поступке, а заодно — и обо мне. У него и так работы было выше головы, а теперь еще пришлось вместо Жука играть чертового Пилюлькина. К счастью, спектакль по неизвестным мне причинам скоро сняли, поэтому долго мучиться из-за меня Леончику не пришлось, и это позволило со временем нам вновь наладить так нелепо расстроившиеся отношения.
Мы и зрители
В юморе, как в футболе, разбираются все. И, что не менее важно, не стесняются при любом удобном случае высказывать о нем свое мнение. Далеко не ко всем видам искусства встречается подобное отношение, более того, по-моему, только один юмор и удостоился такой «чести». Например, помню, как я сидел в кинозале на фильмах Тарковского или Феллини, многого не понимал, но стеснялся в этом признаться, делал умное лицо и, когда знакомые пытались узнать мое отношение к этим общепризнанным шедеврам, только многозначительно улыбался и мычал нечто нечленораздельное. Сами знакомые в подобной ситуации поступали, кстати, почти так же. Аналогичную реакцию видел я и на выставках художников-абстракционистов, и на спектаклях в авангардных театрах. Зато сказать «Ерунда!» про выступление самого знаменитого юмориста или про популярную комедийную киноленту не считается зазорным — наоборот, это может даже расцениваться как признак высокой требовательности или утонченности вкуса. Только в юморе зритель, если он чего-то не понял, поставит это в вину автору или исполнителю, а не себе. Никакое, самое громкое имя не гарантирует защиты от провала. Но если Жванецкий, Хазанов и Шифрин после неудачного выступления могут рассчитывать на то, что в следующий раз они учтут свои ошибки и добьются успеха, то мы, не достигшие пока столь высокого уровня популярности, просто не имеем права на провал. Ведь весть о нем достаточно быстро может по «беспроволочному телеграфу» распространиться от свидетелей нашей неудачи к их друзьям и знакомым, от тех — к их знакомым, и мы рискуем в следующем спектакле выступать перед пустым залом. При малом количестве зрителей можно играть, например, «Гамлета», но юмористический спектакль — бессмысленно, так как зал в такой ситуации никогда не взорвется смехом, для этого нужна, как для взрыва атомной бомбы, определенная критическая масса, точнее тот минимум зрителей, ниже которого нельзя опускаться.
Всего этого мы просто не можем не учитывать, готовя свои выступления и налаживая взаимоотношения со зрителями. Но как бы мы тщательно ни готовились, моделируя всевозможные мыслимые и немыслимые ситуации и стараясь предугадать реакцию зрителей на наши действия, жизнь все равно оказывается богаче любой фантазии и преподносит почти каждый раз нам какие-нибудь сюрпризы. О некоторых из них я и расскажу в этой главе.
Однажды на гастролях в Омске мы выступали в местной филармонии с невероятным успехом, собирали каждый вечер переполненные залы, каких, по словам администратора, здесь не видели никогда. И вот, во время одного из наших выступлений, когда зал буквально грохотал от аплодисментов и хохота, на сцену поднялась женщина и подошла к микрофону. Мы, не выходя из образов, замерли, приготовившись слушать восторженный отзыв и благодарности. Но женщина неожиданно сказала: