Что касается лично моих взаимоотношений с Перцовым, то они за годы нашего знакомства знавали и лучшие, и худшие времена. Начиналось все просто замечательно. Мы так сдружились с Владимиром, что почти все время проводили вместе, нам всегда было о чем говорить и, расставаясь с сожалением на ночь, мы с нетерпением ждали утра, чтобы продолжить свои совместные дела. Как-то так само собой получилось, что я стал первым помощником и правой рукой режиссера «Христофора». Мне так нравилось все, что мы делали, что я готов был работать без перерыва сутками, стараясь влезть в любимое дело не только с головой, но и с руками, и с ногами. Так уж, видимо, я устроен: если чем-либо увлекусь, то не знаю в этом меры, мне обязательно нужно разобраться во всех мельчайших подробностях, все понять и постичь. Я не только выполнял свои актерские обязанности, но и пытался помогать Перцову в режиссуре, вносил массу всяких предложений, импровизировал и вообще не гнушался никакой работой, если считал, что она может способствовать нашему успеху. На первых порах моя инициатива всячески поощрялась и поддерживалась. Причем не только на репетициях. Довольно быстро у нас с Перцовым выработалась привычка после репетиций не разбегаться по домам, а совершать пешие прогулки, обсуждая на ходу все нерешенные театральные проблемы.
Обычно наш маршрут проходил от клуба им. Дзержинского, где театр в ту пору арендовал помещение, по Ленинскому тогда проспекту (потом — Скарыны, теперь — Независимости) до Красного костела, возле которого мы поворачивали направо и шли к большому общепитовскому комплексу «Папараць-кветка». Там мы заходили в кафе-мороженое, брали по большой порции мороженого и неспешно за разговорами его съедали. Потом мы спускались вниз к театру музыкальной комедии, садились на скамейку, выкуривали по сигарете и уже после этого на троллейбусах разъезжались по домам. Такие беседы на ходу у нас проходили буквально после каждой репетиции. За время поездки в общественном транспорте нас осеняли новые «гениальные» идеи, поэтому, попав домой, мы тут же бросались к телефонам и продолжали свои недавно прервавшиеся споры и обсуждения. В ту пору нас ничего не интересовало, кроме наших театральных дел, мы жили только ими, не прекращая думать о театре даже во сне. Наши семьи не пугались неожиданных ночных телефонных звонков, да они очень быстро перестали быть неожиданными, потому что раздавались чуть ли не каждую ночь. Если у кого-то из нас в три часа ночи звонил телефон, все понимали, что ничего страшного не произошло, просто человеку на другом конце провода не дает заснуть очередная умопомрачительная находка, и он не сможет успокоиться, пока не поделится ею.
То был один из самых счастливых периодов моей жизни. Даже в страшном сне я не мог представить себе, что мы когда-нибудь сможем серьезно поссориться с Перцовым, тем более — что он уйдет из «Христофора». Я был его самым верным соратником и другом, самым преданным поклонником его таланта. Я готов принять на себя какую-то долю вины за разрыв наших отношений и был бы очень благодарен каждому, кто смог бы мне растолковать, в чем она состоит, потому что сам никак не могу найти в своем поведении оснований для столь резкого изменения отношения Перцова ко мне через несколько лет нашей дружбы.
Зиновий Паперный сразу после войны поехал в Молдавию по линии Общества «Знание» с лекциями о творчестве А.П. Чехова. Ездил, в основном, по небольшим населенным пунктам, где с русским языком было неважно, поэтому его сопровождал переводчик. Только стал Паперный замечать странности. Во-первых, толмач переводит как-то продолговато: два часа лекции проходит, а только до выезда Чехова из Таганрога успевают добраться. Во-вторых, аудитория неадекватно реагирует на суровую чеховскую жизнь: все время хохот в зале. На поставленный в лоб вопрос переводчик честно ответил: «Ну, сами посудите: народ только-только от немцев освободился, столько горя принял — какой им сейчас Чехов! Я им по-молдавски анекдоты рассказываю!»
А пока день за днем, месяц за месяцем, год за годом наши взаимоотношения становились все теснее, мы все больше времени проводили вместе и мечтали даже поселиться в одном доме, на одной площадке, чтобы иметь возможность без помех встречаться в любое время дня и ночи. Работая рядом с Перцовым, я многому научился, много узнал и понял, стал значительно лучше разбираться в эстраде, в природе и причинах смеха, в методах его вызывания. Это совсем не значит, что я начал тяготиться ролью второго номера при Владимире Васильевиче. Даже наоборот, я, видимо, так устроен, что мне всегда удобнее и психологически комфортнее быть вторым, нежели первым. Второй может предлагать и выдумывать все, что ему захочется, и он не несет никакой ответственности за это, получив, таким образом, ничем не ограниченные возможности для творчества. Это меня более чем устраивало, поэтому я изо всех сил старался соответствовать выпавшей мне роли. Со временем мои предложения и идеи стали все чаще находить поддержку и одобрение нашего христофоровского коллектива, а бывало, что они признавались даже более удачными, чем перцовские. Меня, как любого нормального человека, естественно, радовало признание товарищей, Перцов же, видимо, усмотрел в этом, как потом выяснилось, попытку подрыва его авторитета и посягательство на его руководящую (а точнее — диктаторскую) роль в театре.