Эрик Худ гордился тем, что его 1-я армия первой высадилась в Нормандии, первой прорвалась в Сент-Ло, пустив в этот прорыв 3-ю армию Паттона, первой — за французами — вошла в Париж, а затем в Бельгию и Люксембург…
(И первой, будет потом вспоминать Виктор Кремлев, прорвала линию Зигфрида, первой ворвалась в Германию и форсировала Рейн, первой встретилась с советскими солдатами на Эльбе, похоронила больше солдат, чем другие американские армии.)
— Эх, если бы только это было в сорок втором, ну хотя бы в сорок третьем, ты представляешь… — вздохнул Виктор.
— Да что ты мне все про это?! — взбеленился Эрик. — Я-то в чем виноват?!
— Ты представляешь, говорю, сколько тысяч, а может, миллионов наших советских солдат были бы сегодня живы?
Эрик Худ помолчал, подумал и тихо сказал:
— Представляю, Виктор. Прости меня… Почти таким же счастливым днем, как день «Д», стал и день освобождения Парижа — 25 августа.
В освобождении Города света от фашистского мрака приняли самое деятельное участие и советские партизаны из отряда «Сталинград» — они вошли в столицу через Булонский лес, захватили и бывшее здание советского посольства, водрузили на нем красный флаг, шесть дней они дрались против гитлеровцев плечом к плечу с поднявшими восстание волонтерами французского Сопротивления.
Пег писала, что в тот день она была в Нью-Йорке. Самый большой в мире город словно сошел с ума от радости. Люди на улицах плакали, обнимали и целовали друг друга. Громадные толпы танцевали и пели. Какие-то девицы от избытка чувств раздевались донага и голышом вскарабкивались на фонарные столбы. Около сотни тонн конфетти, порванных телетайпных лент и телефонных книг покрыли толстым слоем улицы Манхэттена. На Таймс-сквер и Рокфеллер-плац шли стихийные митинги. Качали беженцев из Европы. По радио передавали французские песни. Духовые оркестры снова и снова исполняли «Марсельезу». Все сходились на том, что война дольше октября не продлится. Во всех отелях появились объявления о приеме заказов на номера, начиная с первого дня мира, и Пег тоже зарезервировала номер в гостинице «Элизе». Находчивые предприниматели принялись за изготовление миллионов праздничных флажков. Все ждали праздника Победы.
Виктор вспомнил Париж в годы оккупации.
Париж всегда Париж. Даже во время четырехлетней ночи оккупации он оставался Парижем. Из-за нехватки электроэнергии погасли яркие рекламы магазинов, сияющие витрины, закрылись почти все театры, кинотеатры и кабаре. Остановились лифты на Эйфелевой башне. Парижане вели полуголодное существование, «чрево Парижа» почти пустовало, но «черный рынок» ломился от самых дорогих яств. И все же, как убедился Кремлев, пробегая в бистро глазами объявления в «Пари суар», по-прежнему пела Эдит Пиаф. В «Елисейском клубе» выступал с эрзац-ковбойскими песнями молодой певец Марселя, любимец кабаре Лазурного берега Ив Монтан. На Пляс Пигаль вовсю работали бордели и вертепы, посещаемые офицерами вермахта. Что-что, а «сладкую жизнь» Парижа комендант города генерал фон Хольтиц не прикрыл. Собственными глазами видел Виктор длинную очередь у кинотеатров, где шли такие боевики, как «Еврей Зюсс», цветной «Барон Мюнхгаузен», «Девушка моей мечты» с Марикой Рокк и «Убийца живет в номере 21».
На лезвии бритвы балансировал великий шансонье и замечательный подпольщик Морис Шевалье. Прежние его поклонники отвернулись от него как от коллаборациониста. И напрасно. Потому что Шевалье вел смертельно опасную игру, в ходе которой он мог легко стать жертвой как патриотов-подпольщиков, так и гестапо. У сорокадвухлетнего шансонье были свои давние счеты с бошами. В 1916 году он сумел, подделав документы, бежать из германского лагеря военнопленных, куда он попал раненым. А во время второй мировой он сам поехал в концентрационный лагерь, чтобы поднять дух своих пленных соотечественников. Он жил в вишистской Франции, и немцы, зная о его любви к еврейке, шантажировали его, заставляли его развлекать их. Подполье разрешало ему делать это — он привозил обратно ценные разведданные. Маску свою он носил так хорошо, что Биби-си объявила его предателем своего народа. Маки пытались даже убить его, но все, к счастью, обошлось, и в освобожденном Париже Морис Шевалье под гром оваций выступал вместе с Марлен Дитрих. А в зрительном зале сидел «освободитель отеля «Риц» Эрнест Хемингуэй…
1-я армия наступала по северной Франции, пересекла бельгийскую границу и в начале сентября взяла Намюр и Аахен. Теперь ей предстояло взломать линию Зигфрида.