За дверью кабинета послышались чьи-то шаги. Это наверняка был телохранитель полковника из Особого отдела Скотленд-Ярда.
— Потрясающая история, генерал, — сказал полковник, взмахнув сигарой, словно жезлом. — Я бы посмертно наградил этого солдата Крестом Виктории. Увы, он никогда не узнает, что кресты эти отлиты из бронзы русских пушек, взятых нами в Крымской войне. Побольше бы нам таких воинов. И джерри, надо отдать им должное, умеют воевать, как мы убедились еще в ту войну. Самые лучшие солдаты на свете — я всегда это говорил и буду говорить. Я телефонировал сегодня Айку — он не очень обнадежил. Скажите откровенно, каковы наши шансы на успех в Арденнах? Предупреждаю, генерал, от вашего совета зависит очень многое. Такого испытания союзники еще не знали. Не впервые готов я положиться скорее на русских, чем на янки, а их сейчас намного больше, чем нас, и будет еще больше.
— Слишком много неизвестных факторов, сэр. Слишком много сюрпризов со стороны Гитлера. Что еще достанет из мешка этот Санта-Клаус? Новые ракеты, газы, супербомбы? Нет, слабы мы еще против немцев. Все висит на волоске, сэр.
— Хорошо, генерал, — словно решившись на что-то очень важное, произнес полковник Уорден, проведя ладонью по знаменитой лысине, известной всему миру, — вы свободны. Пусть Монтгомери свяжется со мной при первой возможности. Я должен написать письмо… — Он вздохнул: хотелось поскорее выпить, но сначала надо написать несколько писем. И Черчилль — ибо это был он — написал два письма: одно, подготовительное, Адмиралу — президенту Рузвельту, другое — Дяде Джо — Сталину, или «Васильеву». Разумеется, он не обращался к Сталину как к Дяде Джо. Так он называл его (Джо — Джозеф — Иосиф) в переписке с Рузвельтом.
Написав эти письма, он достал флягу, отпил из нее три громадных глотка. Блаженно крякнул. Закурил.
Семидесятилетний Уинстон Спенсер Черчилль, сын лорда Рандольфа, умел пить. И в семьдесят лет никогда не терял он контроля над собой. С близкими людьми, ценя застолье, пил он много, мешая виски и бренди с шампанским и портвейном. При этом
он был неразлучен с сигарами, выкуривая по три сигары в час на протяжении восемнадцати часов в сутки. И тем не менее дожить ему было суждено до девяноста одного года. Став вторично премьером Британии в 1951 году в возрасте семидесяти семи лет, Черчилль сохранял ясность ума и завидную энергию, хотя это был уже, конечно, не прежний Черчилль. Только пил он с почти прежним азартом, всегда запивая вино горячим куриным бульоном, который постоянно держал про запас его камердинер.
В 12-й и последней книге своих мемуаров под заглавием «Триумф и трагедия» Черчилль вкратце и с юмором опишет трагикомедию, разыгравшуюся при дворе короля Ибн Сауда вскоре после Ялтинской конференции, где он пристрастился к армянскому коньяку: «Возник ряд светских проблем. Меня предупредили, что в присутствии короля не разрешается ни курить, ни потреблять алкогольные напитки. Я немедленно поднял этот вопрос, заявив через переводчика его величеству, что если его религия запрещает ему курить и пить вино, то моим правилом жизни и абсолютно священным обрядом является курение, а также питие алкоголя до, после и, по мере надобности, в перерывах между приемами пищи. Король милостиво вошел в мое положение. Его личный носитель чаши из Мекки поднес мне стакан воды из ее священного колодца — самой вкусной воды, которую я когда-либо пивал».
Черчилль не впервые писал Сталину об арденнских делах. После начала этого проклятого наступления Гитлера он писал Сталину «личные и строго секретные послания» по югославскому вопросу, о секретной немецкой торпеде «Т-5», о фильме «Кутузов», подаренном Сталиным Черчиллю (в письме он остроумно заметил, что не станет показывать де Голлю фильм «Леди Гамильтон» и ожидает, что Сталин тоже не покажет французам «Кутузова»). Затем он поздравлял Сталина с днем рождения («Ваша жизнь весьма ценна для будущности мира…»). Потом опять о торпеде. Наконец, в письме от 24 декабря, он заявлял: «Я не считаю положение на Западе плохим, но совершенно очевидно, что Эйзенхауэр не может решить своей задачи, не зная, каковы Ваши планы. Президент Рузвельт, с которым я уже обменялся мнениями, сделал предложение о посылке к Вам вполне компетентного штабного офицера, чтобы ознакомиться с Вашими соображениями, которые нам необходимы для руководства. Нам, безусловно, весьма важно знать основные наметки и сроки Ваших операций. Наша уверенность в наступлениях, которые должны быть предприняты русской армией, такова, что мы никогда не задавали Вам ни одного вопроса раньше, и мы убеждены теперь, что ответ будет успокоительным; но мы считаем, исходя из соображений сохранения тайны, что Вы скорее будете склонны информировать абсолютно надежного офицера, чем сообщить это каким-либо другим образом». Потом он благодарил Сталина за трогательное поздравление его, Черчилля, с днем рождения. Потом всплыл англо-французский договор: Сталин не возражал, благодарил за высокую оценку «Кутузова». Снова — германская торпеда. Польские дела. Ох уж эти польские дела! Переговоры о будущей встрече в верхах. Горячие поздравления с Новым годом. Иногда Сталин становился похожим на ледовую шапку на арктическом полюсе — порой вроде и оттает, но всегда остается сам собой — ледяным сфинксом.