— Символическое меню! — заметил начальник штаба генерал-лейтенант Ганс Кребс. — Пока мы еще удерживаем Восточную Пруссию, и другие германские земли, и даже Голландию и Данию. А помните наши рождественские обеды в России, когда слава вермахта была в зените? Французское шампанское, норвежская лососина, бельгийские трюфели, венгерская баранина, югославская сливовица, болгарские фазаны, польская ветчина, финские тетерева, итальянская спаржа, пиво из бывшей Чехословакии, украинское сало и, конечно, русская икра и водка! Как говорится, человек есть, что он ест, а мы тогда были покорителями мира!..
— У меня имеется для вас сюрприз, — улыбнулся фельдмаршал. — И тоже символический. Прошу внести главное блюдо! Мой боевой трофей, захваченный у американцев.
Официант внес американскую рождественскую индюшку.
Смеясь, генерал Кребс восторженно захлопал в ладоши. Генерал Ганс Кребс, еще один «лакейтель» Гитлера, был одним из тех генералов, что брали не столько полководческими талантами, сколько военно-дипломатическим политесом, и прежде всего благородной, воинственной осанкой, командирским рыком и несокрушимым апломбом. Этому содействовал монокль, решительно ввинченный в правую глазницу — дань золотой кайзеровской эпохе.
В прежние времена бывший германский военный атташе в Москве генерал Кребс гордился своим знанием русского языка.
— Вы знаете, — хвастался он своим знакомым генералам, — каждое утро, перед тем как побриться, я кладу на полочку с зеркалом словарь русского языка профессора Отто Шмидта и, бреясь, заучиваю несколько новых русских слов. О, я уверен, что мое знание русского еще пригодится, сослужит службу Германии!
Сослужит! Да еще какую! В мае 1945 года Кребс в Берлине отправится по приказанию Геббельса к генералу Чуйкову с предложением мира.
Но после 20 июля 1944 года Кребс уже не распространялся насчет своего знания русского языка. Это было небезопасно, учитывая буйный психоз, синдром 20 июля, необратимо охвативший репрессивно-карательный аппарат рейха. Уж лучше молчать про русский язык, про Москву, а не то лишишься не только червоннозолотых позументов на воротнике мундира цвета фельдграу (серо-зеленый) и алых генеральских галунов на бриджах, но и головы!
С 20 июля над всем рейхом, над всей «Крепостью Европа» висела набрякшая кровью черная грозовая туча гитлеровского возмездия. Семь тысяч арестованных, пять тысяч зверски убитых: повешенных на крюках мясников, задушенных захлестнутыми вокруг горла струнами роялей — чем толще струна, тем медленнее и мучительнее смерть. Так использовал струны рояля агонизирующий третий рейх. Таким образом родина Бетховена, Баха и Вагнера расправлялась со своими сынами.
Умело поддерживая светскую застольную беседу, Кребс порой морщился как от зубной боли. В тот день ему звонили из Берлина и задали всего один вопрос:
— Как чувствует себя фельдмаршал, все так же бодр?
Простой, казалось бы, вопрос, но на том конце провода находился человек, коварный, как Мефистофель. Он уже не раз допрашивал Кребса о настроении Моделя и членов его штаба. Этот Мефистофель был одной из злейших ищеек, охотничьих собак, спущенных Гиммлером и Кальтенбруннером на «золотых фазанов» вермахта. Кребс отделался общими словами. Он обливался холодным потом. Каждый офицер, каждый генерал обязан был содействовать СД в искоренении заразы смутьянства, говорил ему Мефистофель в Берлине, в Цигенберге. Весь офицерский корпус превратили они в корпус шпионов и доносчиков.
— Понимаю, — холодно произнес Мефистофель, — вам неудобно говорить по телефону. Хорошо! Ждите меня — я скоро буду у вас в Мейероде…
Генерал-полковник Гейнц Гудериан — начальник генерального штаба, прибыл из Франкфурта-на-Майне в ставку фюрера в Зигенберге с утра и долго ждал аудиенции в бункере верховного. Отношения у них давно были натянутые.
Почти с начала войны на Востоке Гитлер почему-то ввел правило, согласно которому начальник штаба (тогда генерал Гальдер) занимался исключительно делами решающего Восточного фронта. Но когда Гитлер выдвинул свой «гениальный» план арденнского наступления и его молча проглотили Йодль, Варлимонт, Кейтель и прочие «лакейтели», Гудериан, чьи танки, меченные его инициалом «G», поставили на колени почти всю Европу, но увязли под Тулой, встал на дыбы. Тут он впервые подумал, что главный враг фюрера — сам фюрер. Какой военачальник, если он в своем уме, станет снимать войска с одного фронта, чтобы перебросить их на другой фронт, когда на первом и самом наиважнейшем противник готовит большое наступление, когда именно там необходимы все наличные резервы! Гудериан слишком хорошо понимал, что не сможет удержать фронт на Востоке. Так и заявил он тогда Гитлеру в Берлине. Ответ богемского ефрейтора навсегда врезался в его память: