Поэтична и прекрасна эта грубая, примитивная и вместе с тем остроумная техника, рожденная не изощренной мыслью образованного конструктора, а самородным разумом неграмотного мужика, устаревшая, но вечная по принципу, бесконечно повторяемому в тысячах новейших машин. Исправны еще бункера для засыпки зерна, чисто в пустом ларе для муки, в порядке разложен на полке набор заостренных молоточков для отбивки жерновов. Но плотина «нарушена» — так здесь говорят, вода проходит где-то низом, и деревянные сооружения, раньше находившиеся под водой, быстро разрушаются, оказавшись на воздухе.
Что сгубило эту мельницу, достоверно выяснить нам не удалось. Возможно, колхозники сочли более рациональным возить зерно на механическую мельницу в район, но скорее всего они не сладили со стихией: в известняках плотины ненадежны, вода может найти лазейку в трещиноватой растворимой породе, расширить ее и исчезнуть, оставив ни с чем своих укротителей.
За Шимой дорога уходит от реки. Преодолеваем невысокий холмистый водораздел, поросший молодым здоровым лесом, в котором преобладает красавица сосна. На прогалинах цветет розовато-фиолетовый вереск: не надо искать обнажений, чтобы угадать присутствие все тех же известняков.
Недолго приходится нам любоваться видами: разбрякшая после дождя дорога требует к себе неослабного внимания; кроме того, постепенно сгущается тьма.
Происшествие на Индоманке
Ночью на малознакомой лесной дороге каждая лужа таит в себе загадку, и вам поминутно кажется, что вы сбились с пути.
Мы долго ехали почти что наобум, как вдруг впереди показались разбросанные огоньки какой-то деревни, и мы постучались в первый попавшийся дом. Хозяин вышел на стук в одной рубашке, от него шел пар, густо клубившийся в свете зажженных фар.
— Устроим, заходите, — сказал он, не дослушав нас до конца.
В темных сенях мы на ощупь поднялись по лестнице в жилой этаж.
— А я вот после бани чаи гоняю, — сказал хозяин, молодой человек с армейской выправкой. — Мам, долей-ка самоварчик, мы вот с товарищами продолжим.
Маленькая согнутая старушка, быстро шаркая ногами в огромных домашних туфлях, зачерпнула воды из ведра, стоявшего на лавочке у входной двери. Полный ковш дрожал и ронял капли, когда она несла его к самовару в другую комнату. Темная, меняющая форму тень от керосиновой лампы скользнула по бревенчатой стене, растворилась в дальнем углу, резким контуром промелькнула по белой печи и скрылась вместе со старушкой.
Долив самовар, старуха вышла, оглядела нас, а потом спросила:
— А вы ции ж такие будете?
— Ладно, ладно, мать, это свои, добрые люди.
Старушка прошамкала что-то и снова скрылась за перегородкой. Мы поговорили некоторое время о том и сем. Выяснили, что хозяин наш тракторист, что в колхозе теперь «жить можно», однако большинство мужчин по-прежнему работает в соседнем леспромхозе шоферами, трактористами или лесорубами, ибо там заработок выше. На расспросы хозяин отвечал словно бы рассеянно, как будто думал о своем. И наконец он сказал, пропустив мимо ушей наш вопрос:
— А у нас тут случай один произошел…
— Да? Что ж такое?
— Человека убили…
…Вот уж который день у нас об этом только и разговору… На суд собирается ехать чуть ли не полдеревни. Бабы письмо написали — требуют высшей меры. Ну и правильно! Нашелся же такой выродок! Расстреляют, туда ему и дорога. У меня-то лично мысли не о нем, а о нас.
Ведь он здешний, из соседней деревни, рос среди нас. Вместе ходили в школу, работали вместе, виделись каждый день, разговаривали, а многие и выпивали с ним не раз. И вот спросите меня сейчас: мог ты от того человека ждать, что он совершит преступление? Знал ты, что он способен на всякую подлость? Я скажу: да, знал.