Судить будут его, не нас. А если по совести сказать, то это преступление — пятно на всю нашу местность. Потому что мы этого гада терпели, кормили и гладили по головке.
Еще со школы знали его первым разгильдяем. Ну, впрочем-то, мы тогда большинство отличались в такую же сторону.
Тихоням приходилось у нас туго, а если парень лихой, сорвиголова, то, значит, ему все ваше почтение. А попробуй скажи что напротив — не возрадуешься, маленьких он лупил беспощадно, а с большими, само собой, не связывался. Ладно, все, как полагается, считали — вырастет, наберется ума.
Вот вырос. В колхозе работать, само собой, не пожелал. Подался куда-то за длинным рублем, несколько лет не было от него ни слуху ни духу. Потом заявился в хромовых сапогах, с чубом кучерявым и с шоферскими правами. В леспромхоз работать не пошел, а поступил в райпотребсоюз. Сразу стал первый парень на деревне, всегда при деньгах, всегда на пара́х. Девкам пошел головы морочить в каждой деревне была у него хахальница, а то и не одна. Ладно, девки раскусили его вскорости, стали поосторожней. Да ему-то и горя мало: на мой век, говорит, дурех достанет.
Едет в район или, скажем, оттуда — если кого надо подбросить или что перевезти — пожалуйста, первым делом к нему, если может, не откажет, но уж и «калым» отдай, не греши, даром не повезет.
В райпотребсоюзе он, конечно, тащил. Кое-кто это знал. Знали. И как же мы на это смотрели? Кто из нас хоть раз сказал ему: гадина ты, паразит окаянный, пошел вон от нас, от рабочих людей, чужой ты нам человек! Сказали так? Ни даже ничего подобного. Чокались с ним — вот это было! «Н-ну, ты силен!» — так говорили.
Больше знали. Бывало, под пьяную руку сам хвалился, как подвозил одну да другую молодую девку, да как в лесу останавливал машину: так, мол, и так, если не хочешь, чтобы волкам тебя бросил, то не будь дурой, не ломайся… Сам рассказывал, скотина, а что же мы? Слушали, щерились, кто верил, кто нет, хи-хи, ха-ха. Да неужто? Ну ты силен! А чтобы по морде — такого не бывало…
Ну вот и дослушались. Ехал он из района, попросилась одна девушка подвезти. Пожалуйста, с нашим удовольствием. До деревни не доезжая, потащил он ее в рожь. Но вышла у него на этот раз осечка. Девчонка-то молодая была совсем, а упорная. Понял он, что не простит она ему этого зла, что отвечать придется, ну и задушил. И бросил в Индоманку.
Через три дня нашли — километров за сорок по течению…
Вот и думаю я себе: преступление — это дело случая. Оно произошло, а могло и не произойти. Так? Но вот спросили бы меня месяц назад, год: кто здесь кандидат на убийцу? Ни на кого бы не подумал, а про этого гада, если по совести, должен был бы сказать: этот может! Если его шкуры дело коснется, мать, отца родного не пощадит. И не я один знал… Вот этой самой рукой я пожимал ему руку, которой он задушил человека.
Ну и скажите, пожалуйста, мне, отчего мы такие добренькие, почему каждому мерзавцу так с нами хорошо, что он день ото дня больше гадит? Почему, вернее сказать, такие мы трусливые, что боимся обидеть отпетого сволоча? Хватимся только, когда он начнет убивать… Да ведь нам бы надо, если по чести говорить, его, паразита, до того довести, чтобы он на себя руки наложил, а не на людей руку поднимал… Нет, все на власть надеемся. А сами-то кто? Когда же привыкнем? Пора бы уж…
Да вы пейте чай-то, наливайте… Сахар берите…
Я тут вам наговорил, на сон грядущий. Вы не подумайте, народ у нас в общем-то смирный, путевый народ…
А что было, то было.
Липин Бор
На рассвете пожилой колхозник постучался к нам в окно.
— Вы не на Липин Бор поедете?
— Туда.
— Пассажира не возьмете?
— Можно будет.
— Вот спасибо, выручили. Тогда заезжайте вон в тот дом, чайку выпьете на дорожку.
Ладно, мы не возражаем и против чайку, своих хозяев нам не хочется тревожить в такую рань. Впрочем, они уже встают, старуха идет к корове, а тракторист плещется водой на дворе, до пояса голый.
— Учительницу, стало быть, повезете, — говорит он. — Дочка у него учительница, ей на совещание ехать в район.
В доме, где нас ждали, стоял переполох. Мать металась растерянно, украдкой бросала на нас беспокойный взгляд и снова бежала на кухню, и оттуда нам было слышно, как она причитала срывающимся голосом:
— Господи-господи, с чужими людьми, с совсем незнакомыми…
А рослый молодой человек, брат учительницы, в соседней комнате внушительно и деловито давал сестре какие-то инструкции — вероятно, о способах самозащиты. Сама же учительница, девчушка лет двадцати, смущенная и сбитая с толку, краснела, вздыхала и старалась на нас не смотреть. И только старик колхозник, который знал жизнь лучше, чем его домочадцы, степенно делил с нами компанию за самоваром, вел разговор о посторонних предметах, а мы добросовестно наливали на блюдечко, дули и прикусывали мелко наколотым сахаром, стараясь ничем не выдать, что понимаем суть.