— Это концентрат, который коровы очень любят, — поясняет Люба Сысоева. — Они знают, что во время дойки получат лакомство, потому и стоят в очереди…
Проверив исправность механизмов, шлангов и труб, она включает мотор вакуум-компрессора, от которого действуют доильные аппараты, и открывает дверь. Энергично, расторопно входят коровы из «актива». Вертушка у входа предотвращает толкотню и направляет входящих то к одному, то другому ряду кабин. Люба ловко моет вымя, надевает стаканы на соски, и в стеклянной трубке шланга показывается белая струйка молока.
Ни спешки, ни суеты в движениях доярки. Она успевает и подсыпать концентрата тем коровам, которые подолгу доятся — дают много молока, и поговорить со своими любимицами: «Ракета, Ракета, ах ты баловница, и куда ты все торопишься… Иди, иди, Принцесса, ничего больше не получишь, лентяйка, сеанс окончен, приходи вечером…» Самое трудное — добиться того, чтобы все коровы без промедления уходили, отдоившись.
Скоро эта доильная площадка будет заменена новой, более совершенной, на 10 коров с автоматическими дозирующими кормушками, и Люба берется доить тогда уже не 100, а 150 коров.
— Не надорветесь, Люба? Силенок-то хватит?
— Справлюсь!
— А институт?
— Само собой.
Мы пожелали успехов Любе Сысоевой и простились. Вечером мы еще раз встретились с ней в клубе. Только что закончилось колхозное собрание, молодежь готовилась к танцам. Люба стояла со своими подругами, возле них толпились парни из тракторной бригады. Шутки, смех, беззаботное веселье. Но вот Люба смотрит на часы и говорит спокойно: «Ну я пошла». Ей вслед раздалось «да постой», «да побудь», «да не помрут твои буренки», «подумаешь, потерпят полчаса»… Она ушла без тени колебания или сожаления, и кто-то из парней, быть может, неспроста, бросил недобро, досадливо: «Как часовой механизм!» Люба не оглянулась, не замедлила шаг, только будто бы чуточку дрогнули плечи…
Метод беспривязного содержания скота в принципе не нов, он стихийно сложился в практике южных народов и был с большим или меньшим успехом применен в некоторых экономически развитых странах. В колхозе имени XX парт-съезда его творчески переосмыслили, усовершенствовали и достигли неслыханных результатов производительности труда животноводов. Однако этот передовой метод внедрялся не без трения.
Несмотря на то, что в мировой практике были уже доказательства эффективности этого метода, у него нашлось немало противников. Председателя колхоза не раз вызывали в разные инстанции, «прорабатывали» и вынуждали отступиться.
Но председатель, поддержанный колхозным коллективом, стоял на своем. Ученые мужи, возмущенные тем, что кто-то действует, не спросясь у них, подняли неблаговидную возню вокруг «сомнительного эксперимента». Однажды в колхоз приехал академик от сельскохозяйственных наук. Походил, посмотрел и остался недоволен.
— Послушайте, — сказал он председателю, — у вас сто коров пьют из одного корыта. Это же антисанитария!
— Скажу вам больше, — ответил председатель. — Они у нас не моют руки перед едой.
— Что-с?! — сказал академик…
Повернулся и уехал.
Он десятилетия своей научной деятельности посвятил проблемам улучшения бытового обслуживания коров, и ни разу не подумал об облегчении труда людей, которые за ними ухаживают.
Крепость на Оке
Москва осталась позади — держим путь в Коломну. По Рязанскому шоссе движение очень интенсивное, некогда смотреть по сторонам. Впрочем, этот подмосковный ландшафт нам знаком: сначала сплошные поселения городского или пригородного типа, перемежающиеся с уцелевшими кое-где деревнями, потом поля с перелесками, невысокие покатые холмы…
Возле Бронниц дорога на протяжении нескольких километров идет долиной Москвы-реки и по ее правому коренному берегу. Долина очень широка, левобережные леса виднеются вдали синим облаком, которое сливается с матовым небосклоном.
Но вот и Коломна. В городскую черту включены теперь сросшиеся с городом окрестные села. Долго едем по магистральной улице, пока наконец добираемся до моста через Коломенку и видим слева за рекой массивную тридцатиметровую Коломенскую башню. Издалека она кажется круглой, а в действительности многогранна. К ней примыкает остаток древней кремлевской стены. Это одна из четырех уцелевших башен (некогда их было 16) Коломенского каменного кремля, сооруженного в 1525—1531 годах.