— Коррупция! Коррупция и повсеместное расхищение царят в этом ведомстве! Не управление, а хаос! Анархия! Вертеп!
Сослуживцы остолбенели. Секунду никто не двигался с места. Потом молодой писарь мгновенно сунул открытку за пазуху, а машинистка подскочила от страха.
— Разве это порядок, — гремел дядюшка Милю, — разве это работа? Не ценят способных людей! Справедливости нет! Уважения к персоналу нет! Издеваются надо мной, над тобой, над ним! Попирают жизненные интересы нации! А как подбирают персонал! Зачем нам столько машинисток? Я хочу знать — зачем? Я хочу знать, и я знаю! Знаю! Взятки берут! Подкупы процветают! Всякие гнусности происходят! Но я больше не буду молчать! Не буду!
Он схватил шляпу и вылетел в коридор.
Чиновники испуганно переглянулись. Делопроизводитель, сунув часы в карман, прошептал:
— Рехнулся, бедняга, рехнулся, вот и все!
— Должно быть, от жары, — заметил архивариус. — Сколько лет его помню, он слова против начальства не вымолвил.
— Должно быть, в обед надавала ему жена по шее, вот и бесится, — сказала машинистка. — Пробрешется, и все пройдет!
— Его песенка спета, — возразил архивариус. — Он помешался. Ясно как белый день. Разве вы не заметили, какие у него мутные глаза? И пена выступила на губах!
— Уж не укусила ли его бешеная собака, а? Надо сообщить в полицию, а то натворит чего-нибудь на улице.
Только дядюшка Йото, рассыльный, прислонившись к дверному косяку, посмеивался про себя и, отерев рукавом свои огромные усы, неторопливо объяснил:
— Ничего с ним не случилось, и не ломайте голову попусту! Здоров наш Милю, как теленок. Вчера выслужил срок до пенсии, вот и расхрабрился. Послужу-ка, — говорит, — дядя Йото, еще денек про запас, на случай если ошибся в расчетах, да и устрою тарарам — облегчу душеньку. Вот он и устроил, только и всего! — Дядюшка Йото поддернул брюки, затянул ремень на дырочку потуже и продолжал, словно про себя: — Вроде и мне недолго осталось. Попрошу Милю подсчитать как следует, а там, глядишь, и я когда-нибудь все выложу. Дожить бы только до того дня!
НАШ ПОНДЮ
— Когда бог хочет кого-нибудь наказать, он делает его учителем, — начал старый преподаватель истории. — Так сказал Сократ. А теперь послушай, что тебе я расскажу: видишь вон того сутулого, с длинной шеей, который стоит возле клуба? Посмотри на него хорошенько и слушай! Когда-то этот человек был моим учеником. Я преподавал историю, и, так как часов у меня не хватало, мне дали дополнительно вести и рисование.
Этот парень тогда отличался изумительным невежеством и причинял мне много забот. Чего только я ни делал, чтобы расшевелить его, — ничто не помогало. Вызову, бывало, его и велю, например, показать границы Месопотамии. Начнет он водить пальцем по Галлипольскому полуострову, обведет Серскую равнину, перейдет Вардар, упрется в долину Шкумбы и хлопает глазами…
В другой раз спрашиваю его из истории евреев.
— Ну, а теперь, Пондю, — говорю ему, — покажи мне сначала, где находится город Иерусалим!
И он опять пускается в кругосветное путешествие по Алжиру, Марокко, Тунису, потом обратно, через моря и горы, останавливается посреди Восточной Сибири, смотрит на меня, как баран, и молчит.
Рисование у него тоже шло из рук вон плохо. Мало того, он еще оказался дальтоником! Настоящим дальтоником. Рисуем, например, кувшин. Самый обыкновенный простой кувшин. А у него получается не то четвертная бутыль, не то самогонный аппарат, словом, все, что угодно, только не кувшин. Начнем раскрашивать, а он все тени кладет красной краской. Киноварью, чистейшей киноварью! Однажды я велел им рисовать чучело вороны, так он и ее раскрасил красной краской. Запросто большевизировал ворону! Конечно, я выставил ему неудовлетворительные оценки за семестр по обоим предметам. Двойки-то я ему поставил, но и себе повесил камень на шею. Как накинулись на меня его отец, мать, тетка, какой-то родственник-адвокат, школьный попечитель, даже городской голова вмешался! Мальчик, мол, из бедной семьи, живет в тяжелых условиях, глаза у него слабые, но его будут лечить. Кое-как уговорили меня, и в конце года я согласился перевести его в старший класс.