Вернувшись домой, дядюшка Кочо пошел на кухню, снял пиджак, напялил на себя женин фартук, надел очки и принялся за стряпню. Нарезав правильными кружочками кабачки, он посыпал их красным перцем, выждал, пока стечет сок, потом очень старательно вывалял их в муке и уложил правильными рядами на политый прованским маслом круглый медный противень. Отерев руки фартуком, а нос — левым рукавом, он, весьма довольный собой, сел на тахту, вынул сигарету и, разломив ее пополам, с величайшим наслаждением закурил половинку.
Другую половинку он оставил про запас, потому что дело было еще далеко не закончено: оставалась самая трудная часть, при мысли от которой его бросало в жар и на носу выступали мелкие капельки пота. Надо было отнести противень в пекарню, а во всей семье еще не родился человек, способный на такой подвиг. С их обширными связями и общественным положением и вдруг пасть так низко! Подумать только!
Повертевшись на кухне, дядюшка Кочо снял фартук, вышел в «зал» и прокашлялся, желая привлечь внимание женского персонала, но на слова у него смелости не хватило; тогда он снял очки, надел пиджак и вышел из дому в надежде уговорить отнести противень в пекарню какого-нибудь прохожего. Время подходило к десяти. Продавцы пышек уже прошли, мусорщик тоже, и на улице никого не было. Лишь на углу в конце улицы привязанный к забору осел, понурив голову, размышлял о льготах, введенных для должников. Итак, дядюшке Кочо оставалось уповать только на счастливый случай: авось пройдет мимо какой-нибудь носильщик или мальчик из лавки. В ожидании этого случая он принялся усердно прохаживаться взад и вперед перед домом, от двери до водосточной трубы на углу и обратно.
— Странное дело! Холера, что ли, прошлась по городу, черт возьми, или все сбежали отсюда? Когда не надо, от мальчишек проходу нет, а сейчас ни души!
В половине одиннадцатого прошла, возвращаясь из церкви, бабушка Тинка Хромая. За ней появился Донко-сапожник, но такой пьяный, что уже не разбирался в генеральном плане города. Потом улицу перебежали две собаки — и опять никого. Время обеда близилось, а Калцунев все еще маршировал от двери до водосточной трубы и обратно, докуривая уже четвертую половинку сигареты. Когда к двенадцати часам исчез и осел, стоявший в конце улицы, дядюшка Кочо в отчаянии вернулся домой, снял в «зале» пиджак и дважды вызывающе кашлянул, но никто ему не ответил. Цеца зубочисткой заканчивала маникюр, Пеца углубилась в самую интересную часть романа, а Меца звучно зевала, глазея в окно. Мадам Калцунева без платья, в одной комбинации, наводила порядок в гардеробе.
В половине второго семья Калцуневых обедала в кухне брынзой с чесноком. «Союз четырех» оказался, как всегда, единодушным и энергично бойкотировал второе блюдо меню, то есть чеснок, потому что у мадам после обеда было собрание женского общества, а Цеца, Пеца и Меца были приглашены в клуб на чаепитие с танцами.
ПРИЯТЕЛИ
Горемыки они оба, и Тоне Пятак, и его серый ослик Топотун. Но как говорится: оба горемычные, друзья закадычные. Другого богатства у Тоне нет. А голыми руками да шестью ногами много не заработаешь и, к примеру сказать, из пятака гривенником не станешь.
В мае они возят лепестки в розоварни, осенью — красную глину хозяйкам мазать стены, зимой — хворост на базар; с грехом пополам перебиваются. И у нас повелось, как повсюду на белом свете: собаки бегают босиком, а у бедняков ветер в штанах свищет.
Ничего не скажешь — работящие они оба, трудолюбивые, смиренные и кроткие, и живут по-братски, но на кротости и смирении в рай не въедешь.
Лишь в редких случаях, когда Пятаку перепадало угощение и он немножко перебирал, его вдруг прорывало, и тогда он кричал: «Эге-ге-гей!» — и хлопал шапкой оземь, чтобы бабахнуло, как из пушки. Вот почему у него шапка с дырой на макушке. Отчего ж не повеселиться?
Топотун тоже душа живая, не без слабостей. Раз в год в марте, когда любовь захлестнет сердце, порвет веревку и понесется сломя голову по деревне, остановится перед общиной, взбрыкнет пять-шесть раз, проревет, что труба, и пулей умчится в поле. Дня через три приплетется с обвисшими ушами домой, но за такие рейсы платят не деньгами, а дубинкой по спине.