И что ты думаешь, приходит как-то из главного управления строительства письмо…
Письмо как письмо, не впервые ему приходилось письма получать, но как прочитал он его раз, другой, от одного словечка у него в горле пересохло и волосы стали дыбом, как говорится, до корней.
«Составьте немедленно список, — говорилось в письме, — наличного инвентаря, согласно новой номенклатуре».
Посмотрел Паличолка на это проклятое слово, прочел его еще раз и еще раз, но так и не уразумел его значения.
«Ну и ну, — подумал он, — свалилась же такая беда на мою голову! Но-мен-кла-ту-ра… Но-мен-кла-ту-ра!.. Сколько учился в свое время, с какой только интеллигенцией за столом не сидел, а такого длинного да путаного слова не слыхал. Тьфу, чтоб ему провалиться! Что бы это значило? Чего этим хотят сказать? И на участке никого нет: ни инженера, ни счетовода. Да если б и были тут, — думает он, — спросишь и сразу выдашь свою необразованность! Что тогда обо мне скажут?»
Думал он, думал, повторял это словечко и умственно и вслух, пока голова кругом не пошла, запер склад — и в корчму к приятелям.
— Ты что пригорюнился, как прогоревший торговец? — спрашивает его дядя Ко-ста Шерстяник.
— Брось, — говорит, — не до разговоров. Такая тоска, что сердце ни к чему не лежит!
— Расскажи-ка, расскажи, — проверещал Динко Пищик, — не таи. Расскажешь, на душе станет легче, и угостишь нас.
Рассказал им Лалю от начала до конца про письмо, и как дошло дело до хитрого слова, все трое задумались. Сидят за столом, не пьют, не говорят и к закуске не тянутся.
Сам понимаешь, приятельство, старая дружба, каждому хочется помочь, но не тут-то было!
— Номен… номен… номеннн… — заладил с серьезным видом Коста Шерстяник. — Было бы, к примеру, «номер», сразу бы сказал, что это значит. Но оно, окаянное, с «н» на конце. Номен-кла-тура!.. Длинное, дьявол! Европейское слово. Туман! Сущая загадка!
— Кла-тура… кла-тура… тура… Эй, Лалчо, а не в насмешку ли это написано, а? — подхватил Пищик. — Уж не намекают ли, что ты сидишь на складе, ничего не делаешь, а деньги получаешь? Тура!.. Вытурить тебя хотят… От слова турнуть.
— Замолчи, дубина! — огрызнулся Паличолка. — Ничего не делаю! Иди ты побездельничай! У меня в мозгах замутилось от этой работы, а он — вытурить…
— Я не в обиду, а к примеру… — заморгал Пищик. — Я только к слову… И так можно понять.
— Как же — поймешь! Выхватил конец и гадает. Разве так делают? Это все равно что меня назвать Чолка вместо Паличолка. Разве это одно и то же? Одно просто Чолка, а другое тоже Чолка, но паленая. Есть, значит, разница. И ты лучше не суйся не в свое дело.
Долго спорили наши грамотеи и к полуночи закрыли собрание, ничего не решив.
На следующее утро Лалю открыл склад, а как роздал инструмент, тотчас повесил замок и, не глядя ни на дождь, ни на ветер, пустился прямо к попу Костадину.
— Батюшка, — взмолился он с порога, — ты наш отец родной и мать родная, но это слово я должен узнать и выполнить приказ, пока инженер не явился, иначе, — говорит, — мне жизни не будет.
Долго жевал поп это слово, перевертывал во рту, как сухую корку, пощипывал бороду и наконец пробормотал:
— Не славянское это слово, сынок, нет такого в церковных книгах! И не нравится мне оно. Наверно, протестантское, а от протестантов я и твердого знака не хочу слышать. Не спрашивай меня о таких нечестивых вещах. Не знаю.
Дядя Марин, пенсионер, даром что бывший налоговый инспектор, два дома имеет, сын у него главный учитель и может вмиг сложить столбик чисел в две пяди длиной, — и он не растолковал это слово.
— Не мое это дело, милый. Рад бы тебе услужить, — говорит, — да не могу. Тридцать семь лет дня не пропустил, чтоб две газеты от корки до корки не прочитать, но такого раскоряченного и дурацкого слова не встречал. Наверно, перепутано там что-нибудь. Не такое оно, как ты говоришь.
Паличолка совсем отчаялся, нос повесил и не знает, что делать.
Вечером заглянул к Конкилевым, старого учителя Матея спрашивал, жену к гадалке посылал, всю ночь по всем ученым соседям ходил, но все только плечами пожимали, а толком ничего не сказали.