Другой раз встретил его поп Никола во время поста и видит, что он несет домой цыпленка.
— Ах ты, фармазон! Ах, протестант! — рассердился поп и замахал на него палкой. — Дорвался до еды и тотчас бога забыл!
— Не осуждай меня, батюшка, — ответил Тонка, — и не обвиняй в грехе. Если видишь, что бедняк ест цыпленка, то знай: или он болен, или цыпленок.
И пошел себе дальше.
В самом деле в тот день у него оба сынишки лежали больные скарлатиной.
Латиф, старый турок, извозчик, дремлет на облучке своей давно уже перевалившей за пенсионный возраст пролетки. Часами стоит на одном месте, ожидая седоков, но никто не подходит. А слепни так и вьются вокруг лошадей, не дают им покоя. Но вот Латиф зашевелился, дернул вожжи, хлопнул кнутом и понесся порожняком к вокзалу. Поезд прибывал не скоро, седоков не было, и он поехал просто так — лошадей поразмять и самому встряхнуться. Проезжает мимо Тонки, а тот кричит ему:
— Извозчик! Эй, извозчик! Стой! Остановись!
Латиф неохотно натянул вожжи и остановился.
— Ты не занят?
— Нет.
— Поезжай тогда ко мне домой, возьмешь жену с детьми и отвезешь их на месяц-другой в Хисар на курорт. Я снял на сезон две комнаты в отеле «Лондон». Отвези их, а я подъеду через два-три дня. Слышишь? Жену с детьми посадишь сзади, а служанку с собой на козлы. Она немного растолстела, но ты чуточку подвинешься. А? Идет? Когда вернешься, мы с тобой рассчитаемся.
Старый турок посмотрел на него своими маленькими смеющимися глазками, посмотрел и пробурчал сердито:
— Молчал бы, голодранец!
Хлопнул кнутом и затрусил к вокзалу, подымая за собой тучи пыли.
А Тонка, улыбаясь до ушей, склонился над ящиком и застучал молотком по намоченной подметке.
Вначале, когда он только стал холодным сапожником, работы у него хватало. Старые клиенты, друзья и знакомые не оставили его и несли обувь в починку, но летом ребятишки бегают босиком, многие горожане разъехались по курортам и в отпуск, и работы почти не стало.
В один такой неудачный день, когда он напрасно просидел до вечера в ожидании заказчиков, ему впервые стало так горько и тоскливо, что он места не мог себе найти. Но и тогда он не упустил случая посмеяться над судьбою, над людьми и над самим собой. Зашел он в корчму к Калчо, взял со стойки кусок мела, вернулся и написал на воротах крупными, кривыми буквами: «От дела не отрывать!» Потом растянулся на пороге под самой надписью, закинул ногу на ногу, достал из кармана старую газету и, прислонившись головой к воротам, углубился в чтение.
Это была его последняя шутка. Вскоре после этого он так и умер, склонившись над своим ящиком с шилом в руке.
БУМ-ПАВЛИ И ОСЛЫ
Подрались мы, говорит Бум-Павли, с Селезнем, и здорово подрались, из-за его осла. Забралась паршивая скотина ко мне на виноградник на Асановой тропе и объела саженцы. Три кюстендилских сливы и грушу бессемянку обглодал проклятый осел. Ободрал как скобелем, остались голые палки. Мальчишка Кара Тенев пас там козу и своими глазами видел, как он их глодал. А посадил я их прошлой осенью на меже у овражка.
Поутру встречаю я Селезня и говорю ему:
— Печо, так и так, твой осел мне напакостил. Есть свидетели. Заплати мне за саженцы и уладим дело по-человечески, не то к суду притяну!
А он говорит:
— Знать ничего не знаю. Если вы с моим ослом не поладили, сами и разбирайтесь! Я не вмешиваюсь!
— Ты не вмешиваешься, но я тебя вмешаю! И не только вмешаю, но с землей смешаю, будешь меня помнить и приговаривать!
— Кто? Такой голодранец, как ты? А ну, попробуй, посмотрим!
Только я было собрался ногой поддать ему под чумазое брюхо, чтоб у него из глаз искры посыпались, как он, проклятый цыган, изловчился и дернул меня за ногу. Грохнулся я затылком оземь и полежал немного перед Цонкиными воротами. Когда поднял голову, вижу — ни Селезня нет, ни Утки, одни лишь светлячки в глазах мелькают. Встал я и еле доплелся до общины. Застал там только писаря.
— Инко, — говорю я, — писарек, я к тебе. Напиши мне жалобу судье на Печо Селезня. Притяну я его к суду, будет знать, как грызть чужие саженцы и убивать живого человека!
— Не могу, — говорит, — Павле! Не умею сочинить как положено. Пошлю-ка я тебя к Капанову. Он так его разделает, что два года через решетку на белый свет смотреть будет.
Дал мне писарь записку, сел я на телегу и прямиком в город. Пока крутился вокруг суда, попался мне навстречу один с лисьими глазками.
— Ты кого ищешь, дядя?
— Капанова, — говорю, — ищу, аблаката. На Печо Селезня хочу жаловаться и на его осла. Надо бумагу написать судье.