Г. Чернейко
КОСЦЫ
За кладбищенской оградой, в тени старого кривого ореха, сидели Саби Врун с Нено Сенегальцем и отбивали косы. Церковные попечители, чтобы хоть немного расчистить кладбище, позволили им скосить траву, и теперь друзья готовились к косьбе. С кладбища сеном не разживешься, но овсюга и бурьяна на три скотинки хватит. Ведь всей-то живности у них обоих — две коровы да «дядя» — степенный осел Вруна Саби. Оба они бедняки, горемыки. Одежонка на них рваная, мешковатая; и сами они, с рождества небритые и нестриженые, похожи издали на огородные пугала. Нено, кроткая душа, черен, как арап, и к тому же вдовец. Запутался в нужде, как гусеница в коконе, все в землю глядит. Но зато Саби Врун, — боже ты мой! — другого такого чудилы не найдешь, хоть три часа по округе ходи! Если чертями на том свете правит трехчленная комиссия вроде нашей, Саби после смерти станет у них председателем. А с виду заморыш, одно плечо ниже другого, зато глаза светятся, как у кота в печке, — смотрит на тебя, а видит, что позади тебя. И все будто усмехается. Говорит с тобой, выбивает себе трубочку и вдруг так ошарашит какой-нибудь небылицей, что только диву даешься, откуда что у него берется! Потому и прозвали его Саби Врун. А уж если он кому придумает прозвище, то прилипнет оно как масло к ложке, хоть стиральным мылом три — не отмоешь.
Солнце уже поднялось над Синёвцем, мордастое и сияющее, словно таз из-под повидла. Тень от кривого ореха растянулась, как лохматое одеяло, до могилы попа Эню. Под висящей на ветке торбой примостилась пестрая собака Нено и, подняв лапу, неистово чесалась.
— Джинн-джанн… джинн-джан-джинн… джинн-джан-джинн… — пели косы, а молоточки стучали, торопясь друг за другом. Отбив последний удар по самому кончику косы, Саби Врун поднялся, полил оселок водой из тыквенной баклажки, провел им несколько раз вверх и вниз по лезвию и сказал:
— Ну, Нено, подымайся, работа не ждет! Я пойду от попа Эню к бугру, тут свежие могилы и терновник, а ты гони вниз по ложбинке. Подымайся, ведь нынче суббота, надо прибрать покойничков к завтрашнему празднику! — Саби выбил трубку, засунул ее за пояс, ухватился за косу, расставил шире ноги и пошел косить.
Могила попа Эню сровнялась с землей, и узнать ее помогал только покосившийся крест. Приблизившись к могиле, Саби, не переставая махать косой, крикнул:
— Прости, батюшка, но не быть тебе больше попом! Сегодня всех вас подряд брею — держись!
Острая коса засвистела вокруг креста, срезая высокий бурьян, разросшийся над головой попа Эню. Побрив попа и его соседей, Саби короткими взмахами подобрался к своему давно умершему соседу и приятелю Чеко Чолпану и еще издалека закричал:
— Эй, сосед, намыливайся, сейчас приду! Свечки до сих пор тебе не поставил — нужда проклятая заела, но зато сегодня побрею тебя ради святой субботы; вон ведь ты какой бородой оброс! Протестантом оборотился!
Только он стал собирать валявшиеся вокруг могилы сухие ветки, как собака под деревом заворчала, тявкнула раз-другой и снова принялась выискивать блох. Внизу, на дороге, пролегавшей вдоль самого кладбища, показалась вдова Чеко с узелком, мотыгой за плечом и глиняным кувшином в руке. Она давно была зла на Вруна Саби, шуточки которого выводили ее из себя, и старалась молчком прошмыгнуть мимо косарей.
— Ты, Чековица, видно, много бензина налила в мотор! Летишь-гудишь, как самолет — даже здрасте сказать некогда!
— Чтоб у тебя в ушах загудело, пересмешник!
— Не шипи! Лучше к нам на подмогу иди! Подержишь Чеку, пока брить будем, а то борода у него жесткая — запрыгает он у нас!
— Чтоб тебя самого обрили окоченелого, негодяй окаянный, коли греха не боишься, над покойниками измываешься! — вскипела вдова и, взобравшись на кучу земли, заорала: — Чтоб тебе к нему попасть и не вернуться! С кладбища не выйти, цыган, голодранец!
Платок у нее свалился с головы на плечи. Всклокоченная и разъяренная, она ругалась на чем свет стоит.
Саби Врун, невозмутимый и улыбающийся, лишь изредка успевал вставить острое словцо:
— Будет тебе орать — лучше платок поправь. А то встанет Чеко на тебя поглядеть, да как увидит — сразу обратно в могилу нырнет!