— Так, — говорит, — и ем в сыром виде потому, что огонь разрушает пищу. Изменяет, — говорит, — химический и энергический состав и делает еду труднопереваримой.
Век живи, век учись! Вот она — наука! Сбила с панталыку самых толковых ребят, и будьте здоровы.
Спрашиваю после попа Эню, верно ли все это.
— Верно, — говорит, — но не знаю, какую уж веру он исповедует: то ли субботник, то ли из желтого братства, но он и хлеба не ест, а клюет зерно, как индюк. Его тетка Райна сама рассказывала попадье. Сырое клюет или размачивает в холодной воде и жует, как жвачку, сукин сын! Сохрани, боже, и помилуй!
Говорит поп и крестится, а я только глаза таращу и удивляюсь.
— Чего ты удивляешься, — встревает тут Саби Врун, — он и бузину ест, и молочай, и лютики, и все, что только попадается. На моей полосе, что возле кладбища, все межи выщипал, как осел. Да, да! Колючки были, и те как языком слизал.
— А однажды, — говорит, — увидел он, как лошади на лугу у хаджи Дончо люцерну хрупают, и его туда же потянуло. Набросился на люцерну и давай наворачивать, пока пузо не раздулось, как у цыганенка, который тыквой объелся. Чуть было не лопнул и не взорвался парень.
Растирали его, отпаивали, насилу вылечили.
— Послушай, сынок, — говорит ему тетя Деля, — да разве можно пастись наравне со скотиной?.. Пускай тебе захотелось люцерны, — ладно, но ты посоли ее немного, полей уксусом и тогда уж ешь! А так, на что это похоже?
— С тех пор, — говорит, — он уже на люцерну и не глядел. Налег на лисохвост и сразу поправился парень, волосы залоснились и борода гуще стала.
— Эх, Саби, — говорю я, — смеемся мы и труним над ним, но кто знает? Вот и я столько времени без работы; как бы не пришлось записаться в его партию. Отправимся тогда вдвоем, кооперативно, по межам и обочинам пастись. А?!
КОМПЕТЕНТ
Приехал дядя Дяко из деревни Жабоквак на ярмарку жеребца продавать. Ведет его с важным видом по рядам, а жеребчик-то молодой, резвый, то выступает чинно, то вдруг голову опустит, извернется боком, взбрыкнет копытами и опять идет как ни в чем не бывало. Или встанет как вкопанный и начнет отбивать такт передней ногой, будто капельмейстер. Стоит чуть дернуть за повод, как он тотчас на дыбы; того и гляди, начнет играть в чехарду. Не конь, а змей огненный — фыркает, ржет, длинной гривой трясет, хвостом землю метет, а по коже дрожь пробегает, как у босого цыганенка на Богоявленье.
Как увидали его еще издалека лошадники, у них аж в зобу дыханье сперло, и столпились они вокруг, будто мухи на варенье налетели. Один тянется почесать по загривку, другой по морде гладит, третий треплет за ухо и, слово за слово, стали отчаянно торговаться. Какой-то толстяк с цепочкой вокруг шеи схватил дядю Дяко за руку, остальные облепили его, не продохнешь, опутали словами; он и опомниться не успел, как у него выхватили из рук повод, отсчитали пять тысячных бумажек и… забудь, что была у тебя лошадка!
Перевел дух дядя Дяко, отер шапкой пот со лба и идет по ярмарке, улыбается. Прохаживается себе и думает:
«Гм! Пять тысчонок, ого! Не грош и не два! Еще тысячу получу с торговца розовым маслом, станут шесть — как раз столько просит Ахмедага за ниву в Топкорие. Вот куплю и скажу: «Прощай, нужда!»
Сдвинул шапку набекрень дядя Дяко, пробирается сквозь толпу, крепко держит денежки в поясе и насвистывает сквозь зубы: «Ой ты, Дмитра, русокосая…»
Повстречался ему Кыне Трусишка и давай хвалить:
— Молодец, кукурузник! Молодец! Кто б мог подумать, что в этой черепушке что-то есть! Да ты, дурень, настоящий торговец! Чем не прасол! Коль у тебя котелок так здорово варит, зачем тебе нивы, зачем луга? Продай все, займись торговлей и живи-наслаждайся!
А Койчо Пуговка хлопает его по шее и кричит:
— Ай да Дячко! Силен ты, брат! По-умному сплавил лошадку толстосумам! Славно наколол их. Живи, пока не помрешь!
У дяди Дяко сердце так и растаяло от удовольствия. Собирался он было вернуться домой в тот же день, но когда получил деньги и с торговца, пораскинул умом и остался в городе.
На другой день он встал чуть свет и поспешил на ярмарку. Ходит, разглядывает, приценивается, прислушивается, как торг идет, и рассуждает про себя:
— Торговля! Я думал, бог знает какая хитрость, а на поверку — ерунда! Купи — продай, купи — продай, только и всего. Дело легче легкого, знай греби денежки.
Пока он размышлял, навстречу показался какой-то торговец верхом на коне, а конь — загляденье, ангел небесный! Выступает чинно шагом, гордо гнет дугой шею, а на ней ошейник с синими бляшками; грива подстрижена, хвост подрезан и обвязан красной ленточкой, узда вся в кисточках, а шкура лоснится, сверкает, будто свежим маслом намазанная.