Ты хорошо знаешь, что я полгода сидел без работы. Не мог найти помещение под кофейню. Но вот у Прокопия освободилась лавка, и он, дубина толсторожая, предложил мне ее занять. Осмотрел я помещение, прикинул — как раз то, что мне надо. Есть место для печки, чулан для угля и прочее, и свободно можно расставить пять столиков по четыре места. Поторговались мы, подписали договор на два года и позвали Маркоолу и Косю Чубчика подписаться за свидетелей. Перетащил я инвентарь, купил два кило рахат-лукума, банку варенья, привез ящик лимонада, и дело пошло.
Радуюсь я, радуется и он, чурбан нетесаный, — деньги за наем вперед получает, и возле дома оживленно стало. И я к нему внимателен, стараюсь во всем угодить, потому как не раз уже страдал от хозяев. Чашку для него два раза споласкиваю, сахару в кофе кладу полтора куска и смотрю в оба, как бы муха в чашке не утонула.
Так прошел месяц, второй. И стал я замечать, что он каждый вечер покупает газету «Единодушие» и прочитывает ее от начала до конца. Дай-ка, думаю, сделаю ему приятное, стану покупать эту газету для кофейни. Это, наверное, газета его партии — вот он обрадуется!
Купил я эту газету, купил и прочитал от начала до конца. Не мастак я читать газеты и мало что понимаю, но все же прочел, чтоб при случае завязать с ним разговор о политике.
А вышло так, что хуже некуда!
Пришел как-то мой молодчик, поздоровался я с ним, поднес кофе и не успел подать газету, как он уже вытащил из кармана свою и уткнулся в нее. Народу в кофейне было много, и я не мог с ним заговорить. Только когда стало посвободней, вытер я руки и подсел к нему за столик.
— Ну, дядюшка Прокопий, — спрашиваю его, — что слышно про политику? Что в газете «Единодушие» пишут?
— Хорошее пишут, дела идут неплохо. Партия растет и крепнет. Вот в деревне Голодран еще трое примкнули к нашему крылу. Если и дальше так пойдет, к осени власть наверняка будет в наших руках.
— Голодран, говоришь? А я только что прочел всю газету от начала до конца, а Голодран мне не попался. Куда я смотрел?
Встал и принес ему с прилавка мою газету. Взял он ее, поправил очки, выкатил глаза да как заорет, будто с него живьем шкуру сдирают:
— Как! Ты смеешь тащить в мой дом этот гнусный листок! Как! Ты распространяешь орган разбойников, бандитов, палачей и могильщиков Болгарии? Ка-ак?
— Да помилуй, дядюшка Прокопий, я, так сказать…
— Как! И ты еще торчишь здесь и не выкатываешься к черту? Вон! Вон! Сейчас же, сию минуту освободи мне помещение!
Вскакивает, понимаешь ли, с места, бежит домой и тащит лестницу. Приставляет ее к окну и вешает старое объявление: «Сдается внаем».
Тут я не вытерпел и говорю ему:
— Но в конце-то концов так нельзя. Нехорошо, говорю. У меня с вами договор, и двое свидетелей подтвердят, что лавка сдана мне на два года и нет у тебя причины объявление вешать. А что до газеты, то я хотел как лучше сделать, чтоб мир был между нами, а не раздоры. Для тебя, говорю, купил газету.
— Как? Я свою лавку скорей в нужник превращу, цыганам отдам, но пенчовисту — никогда! Слышал? Я этот листок, что ты принес, и щипцами не возьму! Ты понимаешь это, скотина? Вон! Вон!
И не успел я опомниться, как он дал мне пинка в зад и ну кулаками по спине молотить.
Сцепились мы было с ним, но ведь я-то негоден к строевой, санитаром служил, а он — бывший фельдфебель. Все равно что Албания против России. Отдубасил он меня на славу, и дело с концом.
Хорошо еще, Добри-медник в это время вошел и спас меня. Пришел я немного в себя, попил водички и спрашиваю:
— Послушай, Добри, скажи, чем я не угодил этому висельнику, что я напутал? За что он так зверски на меня набросился?
— Напутал ты, Тенко, и здорово напутал, — говорит. — Прокопий старый политикан; ихняя партия как потеряла власть, раскололась на две: на генчовистов и пенчовистов, и обе группы стали издавать по газете «Единодушие». Он генчовист с головы до пят, а ты подсунул ему пенчовистское «Единодушие». Надо было знать, что внести к нему в лавку такую газету все равно что впустить свинью в мечеть. Большую, очень большую ошибку ты сделал.
— Так бы сразу и сказал! Я бы хоть знал, за что мне столько тумаков досталось. Хо-о, так вот в чем дело! Так, значит, он генчовист, а? Ладно! А я вот что тебе скажу: сегодня же запишусь в пенчовисты, и будь что будет! Запишусь и членские взносы заплачу вперед за два года. Так и сделаю, можешь не сомневаться. Попадись мне теперь в руки генчовист, я ему покажу! И начну со своего Генчо. С сына начну. Два часа назад послал его, негодника, купить отрубей для кур, а его еще нет. Пусть только придет, всыплю я ему, будет помнить. Отлуплю и имя переменю. Никаких Генчо, назову Георгием! Пусть только придет!