— Послушай, староста, — говорит Лулчо, — дело-то это… того, трудное. Были бы, к примеру сказать, козы или овцы, то по метке на ушах хоть можно было бы узнать, чьи они. А так — списков гусиных у нас нет, хозяева за ними не идут. Давай-ка выпустим их, — говорит, — а то, чего доброго, передохнут от какой-нибудь заразы или лисица ночью заберется, — хлопот не оберешься.
Коста помолчал, потянул себя за ус, еще помолчал, почесал за ухом и сказал наконец:
— Прав ты, — говорит, — дедушка Лулчо, но выпустить их так просто, на виду у всех, не годится — гусята и те нас на смех поднимут. Так вот что… я пойду на виноградник, а ты оторви незаметно две-три доски от забора, и пусть гуси будто бы по недосмотру убираются ко всем чертям, чтоб их подняло да пришлепнуло.
— Ладно, ладно, — сказал дед Лулчо, — так и сделаем. И закон, значит, не нарушен, и гуси по домам разойдутся.
Ушел староста на виноградник, а дед Лулчо отодрал от забора две доски, и гуси парочками, как пансионерки, разошлись по кривым улицам.
Вот какой случай произошел у нас с гусями и новым старостой. Ничего он, значит, не добился ни для себя, ни для общинной кассы, только деду Лулчо привалило счастье. Походил он по двору, поискал в крапиве и под бузиной, нашел с десяток гусиных яиц, еще тепленьких, положил их за пояс и, улыбаясь, как надрезанная дыня, поспешил домой, чтоб вместе с бабкой полакомиться яичницей.