И конечно, попав в Устюг, я решил обязательно ознакомиться с черневым промыслом. Черневые изделия были известны у нас еще со времен Киевской Руси. Серебряные с чернью изделия находили в старинных курганах, и еще в X веке немецкий монах Теофил в трактате о художественных ремеслах отмечал, «что в тщательности эмалей и в разнообразии черни открыла Руссия…» В Великом Устюге чернь появилась в XVI веке, а от XVII века до нас дошли даже имена тогдашних мастеров.
Однако к середине тридцатых годов нашего века в городе оставался только один человек, владевший секретом черни, — Михаил Павлович Чирков. Еще до первой мировой войны иностранцы предлагали мастеру, совсем небогатому человеку, большие день ги за секрет чернения серебра, но Чирков отказался его выдать. Теперь мастеру было уже под семьдесят, и вместе с ним мог умереть старейший промысел. Чирков стоял, конечно, перед решением большой нравственной проблемы, возникавшей в наше время и в других промыслах, когда секреты ремесла, ревностно хранимые в семье, должны были стать достоянием сразу многих, «чужих» людей или уйти в могилу.
Как-то мне рассказывала одна из старейших мастериц дымковской (вятской) игрушки, что свекровь ее даже снохе не особенно любила показывать приемы лепки и, кончив работать, накрывала все заготовки тряпкой. Эта самая мастерица обучила в наше время не один десяток способных девчонок в мастерской дымковской игрушки. Не поставив никаких для себя условий, Чирков открыл секрет черни тогдашнему промысловому союзу. Так был спасен старинный промысел.
На фабрике «Северная чернь» нам объяснили, что знаменитая чернь, святая святых промысла, — это сернистое соединение чистого серебра и красной меди. А вот процентное соотношение компонентов черни — серебра, меди, свинца, горючей серы и нашатыря, а также температура и время их плавления как раз и составляют секрет мастеров, изготовляющих чернь, и секрет государства. Чирков и его первая ученица М. А. Угловская обучили сегодняшнюю мастерицу Манефу Дмитриевну Кузнецову, а она — других мастериц. Когда мы вошли в помещение мастерской, ученицы Кузнецовой Галя Фатеева и Галя Здрогова как раз наносили ложечкой на изделия кашицу из растертой в порошок черни. Кашица заполняла углубления на гравированном рисунке. Потом мастерицы держали отдельно каждое изделие на огне горелки. Пламя загадочно синело под сводами печи, и, хотя о тайне этой академик Лепехин еще столетие назад писал, что «всяк, зная химические основания, легко ее угадать может», все-таки тайна оставалась достоянием немногих, и оттого нам чудилась во всем этом какая-то мистическая алхимия. Вспоминались рассказы о Михаиле Ивановиче Кошкове, знаменитом хранителе тайны и великом мастере, который, прежде чем приступить к изготовлению черневого состава, готовил себя к этому — подолгу мылся в северной бане, постился и молился…
— Отлично работают девушки, — сказал, наклонившись к нам, директор фабрики. — Всю продукцию сдают без контролера.
После нанесения черни следует проявление рисунка, или выснимка. Та же самая бригада черневого цеха счищает бархатным напильником черневую корку до тех пор, пока не проступят серебряная поверхность и черневой рисунок.
Мы поднимаемся наверх. Здесь в больших светлых комнатах за длинными столами сидят граверы. В подавляющем большинстве — это молодые женщины и девушки. Но есть и мастерицы постарше. Вон в углу у окна Павла Алексеевна Насоновская, автор многих интересных работ. У нее умное волевое лицо, и, когда она поднимает на меня взгляд и глядит сквозь старомодные очки, мне начинает казаться, будто она заранее знает, что я собираюсь сказать.
— Это «массовка», — говорит она. — Рисуночек простой, да и тысячу раз я его делала. А бывает, что интересный рисунок, сложный.
За последним столом у стенки сидят совсем молодые девчонки. Они только недавно кончили ученичество и начали работать самостоятельно. Вон склоняются над работой их головки, демонстрирующие все разнообразие женских причесок последнего десятилетия. Бригадир их Тамара Калининская рассказывает о себе. Она пришла в мастерскую двадцать лет назад, в войну, когда убили отца, а у матери их осталось трое и пришлось поступать на работу. Но ей посчастливилось. Работа пришлась по душе, полюбилась, и теперь она не хотела бы другой.