— У них-то, у девчат, конечно, все по-другому, легче, — кивает она в сторону своей бригады.
Это действительно так. Веснушчатая северяночка Люся Мокиевская недавно кончила десятилетку. Еще в средней школе приходила сюда с классом на экскурсию, потом ей привелось читать какую-то повесть про старинный «семейный секрет». Тогда и решила поступить на чернь. Увлекается она больше всего гимнастикой и романами про молодежь. Рисунок у нее четкий, уверенный: может, это действительно станет ее профессией, а может, она еще передумает. Ведь ей только недавно исполнилось восемнадцать. Люсина соседка чуть медлительная Зоя Сыроватская так и говорит, что ей захотелось поработать гравером, а вообще-то она еще не знает, кем ей быть.
— Писательницей, — подсказывает соседка.
Зоя, подумав с минуту, серьезно говорит, что, может, и писательницей. Она много читает, пишет стихи и рассказы, читает все «толстые» литературные журналы.
— Прочла бы стихи-то, — просим ее мы с девчатами.
Зоя спокойно объясняет, что могла бы прочесть свои стихи только одному человеку на свете, и нам Приходится констатировать факт, что ни один из нас этим человеком не является.
Во второй комнате граверного цеха нас поразила какая-то настороженная тишина. Потом мы услышали звонкий голосок:
«А вот и сама невеста, — воскликнула маркиза, бросаясь в его объятия… Граф! — сказал он ему печальным мелодичным голосом, — вы отдаетесь опасной страсти…»
На возвышении молоденькая библиотекарша читала затрепанный роман, а десятки мастериц работали и слушали, как некогда в русской девичьей слушали сказки за работой. Только красны девицы были здесь вполне современные, образованные девчонки.
В кабинете директора нам показали черневые изделия фабрики. Здесь были великолепные ложки, расписанные по мотивам пушкинских сказок, ножи для бумаги, браслеты, портсигары с видом Великого Устюга — изделия с четким и изящным рисунком, искусно наложенной чернью. В большинстве этих изделий блестяще использованы традиционные мотивы северной черни и возможности изящного черневого рисунка на матовой серебряной глади.
Впрочем, нередко естественное и достойное всякой похвалы желание отразить нашу современность из-за облегченного подхода приводило мастеров к созданию произведений довольно убогих, напоминающих то стереотипную фотографию Кремлевской стены, то солдатскую пуговицу с гербом, а то и выпускаемый миллионным тиражом жестяной значок. К сожалению, вкус отказывал здесь художникам довольно часто и в результате достойные учрежденческой стенгазеты рисунки оказывались увековеченными на серебре резцом и чернью. Конечно, трудно одним махом решить, как должно воплощаться новое содержание в старинном промысле, как сочетать традицию и новые поиски, однако избегать штампа и безвкусицы, мне кажется, можно и нужно.
Об этом мы долго беседовали у фабричной выставки изделий с московской художницей Марой Александровной Тоне, которая давно занимается проблемами этого промысла в Научно-исследовательском институте художественной промышленности. Изучая старинные черневые изделия, сохранившиеся в запасниках и на стендах музеев, Мара Александровна пришла к мысли, что плоскостное, силуэтное изображение (встречавшееся у устюжских мастеров XVIII века и почти забытое мастерами XIX века) более характерно для черневых изделий, чем принцип украшения объемным растительным орнаментом или сюжетным пространственным изображением (распространившимся в XIX веке). Мне показалось, что эти ее поиски и развитие древней традиции могут художественно обогатить промысел, хотя и объемный орнамент позволил, на мой взгляд, создать немало интересных работ и тоже имеет полное право на существование. Единственное, чего, мне кажется, допускать не следует, — это полного забвения всяких законов ремесла, меры и вкуса, какие встречаешь в некоторых изделиях на современные темы, например в кубке с портретом Гагарина. Тут уж не спасут ни тема, ни драгоценный металл, ни искусное чернение, ни обильное золочение.
— Непременно познакомьтесь с патриархом нашего промысла, с Шильниковским, — посоветовал нам на прощание директор фабрики. — Он неподалеку живет…
Выйдя с фабрики, мы решили побывать в Янковской запани. Еще под Тотьмой нам говорили, что лес плывет молем до сплоточных запаней, где его формируют в плоты. В Устюге и находилась одна из таких запаней, принадлежавшая Сухоно-Югской сплавконторе. В ведении этой конторы огромные водные дороги: больше четырехсот километров Юга, больше двухсот шестидесяти — Сухоны да семьдесят два километра Малой Двины. На берегах и на воде вдоль берега — огороженные продольными бонами бревна. Лес скапливается здесь за зиму, а весной его сбрасывают в воду. Потом лес приспускают в сплоточные запани, такие, как Янковская, откуда он поступает на биржи целлюлозных комбинатов, нашим потребителям или на экспорт. За последнее десятилетие экспорт леса из Вологодской области увеличился втрое и уже в 1959 году превысил одиннадцать миллионов кубометров. Отсюда экспортируют осиновые кряжи в Чехословакию, пропсы — в Венгрию и Сирию, балансы — в ГДР, Польшу, Австрию, Англию и другие страны, пиловочник — в Польшу, Венгрию, ГДР, Чехословакию, Голландию, Бельгию, ФРГ, телеграфные столбы — в Сирию, круглый лес — в Эфиопию, Ирак, Судан, на Кубу; с деревообрабатывающих комбинатов пиломатериалы идут в Англию, куда также экспортирует свою фанеру великоустюгский завод «Новатор».