— Такие дела, мальчики, — говорит капитан. — Пойдем ко мне в каюту согреемся, а то заболеете. — Он достает спирт, выдаваемый перед уходом в Арктику на случай вот такого веселья. Мы садимся на стулья, на капитанскую койку. Пока Евгений Семенович разливает спирт, я засыпаю. Через час или два кто-то трясет меня за плечо: «Вставай. Чуть царствие небесное не проспал». Прямо перед нами низкий и точно ножом обрезанный западный берег Колгуева. Значит, продержалось судно: не переломилось и не затонуло. Продержался наш вконец разломанный и, говорят, всерьез тонувший рефрижератор. Мы дотянули эти сорок миль до берега, но в трюме уже на полтора метра воды, и ее многотонный груз продолжает ломать судно. Холодно и неприютно. Моросит все тот же холодный дождь.
Мы спускаемся в трюм. Вода. Настил вспучен, перекошен. «Рыбины» с пола и какой-то мусор плавают по трюму. Мы сходу начинаем вскрывать пайолы, разбирать теплоизоляционный настил. Если бы простая самоходочка была, а то ведь рефрижератор; какой тут сложный и толстый настил на дне трюма: битум, сетка, потом доски, куски войлока, фольга, пакеты какие-то, потом снова доски, брусья. Все это мы рубим топорами, разворачиваем ломами. Воду удалось откачать быстро: встали лагом к «Бравому», борт к борту, а у них электропомпа. Страшный у нас теперь трюм, и смотреть на него обидно. Продолжаем ломать настил: сколько же эта штука стоила — тысячи, десятки тысяч? Но делать нечего — мы должны найти пробоины, и потому нужно скорее ломать. На месте дорогостоящего настила растут груды мусору. Все наши парни сейчас в трюме, ломаем свой береженый «бразильский крейсер». Алик с Митрошкиным рубят доски и металлическую сетку. А мы таскаем. Нынче здесь нет старпомов, механиков, «мотылей», матросов, все мы просто команда аварийного судна: аврал. Проходит час, два, три. Обедаем наспех — и снова в трюм. Ужин — и снова в этот изуродованный трюм. Где там Митя? Ага, вон он, таскает мусор. В такие вот дни, как сегодня, и родилось, наверно, его любимое словечко «уродоваться». Митя молчит, таскает мусор. Открылось днище: вон трещина, а вон вторая, третья. Разломало нас море как следует. Боцман Толя с Альбертом и Митрошкиным начинают заделывать трещины паклей и клиньями. А мусору горы: таскать нам не перетаскать. В трюм спускается Потапыч, боцман с «Бравого», этот все умеет — настоящий помощник.
Приходит механик-наставник Маркин, маленький, краснолицый, в телогреечке. С ним прочее начальство — осматривают днище. Объясняют, что весь днищевый набор — скелет судна, его остов, — весь пошел к чертям, все рассыпалось: лопнули стыки, разорваны флоры. Зыбь, конечно, виновата, но и плохая сварка тоже. На зыбь кому жаловаться, подвела. И подвели сварщики с киевского завода. На киевский завод теперь, конечно, пошлют рекламацию. Но нам от этого не легче.
— Спешили, — говорит кто-то. — У них план.
— A-а! Причем тут план…
Расходимся и Снова беремся за носилки и ведра. Ночью нас отпускают соснуть часок-другой. Бредем с Аликом в каюту. Пресная вода на исходе, а соленой руки не отмываются. Такими руками и в затылке не почешешь. Скинув в угол телогрейки, падаем на койки и засыпаем, едва приложившись к подушке. Сквозь сон вижу, как заходит в гости радист Кузьма, его «Бравый» стоит с нами лагом. Кузьма что-то говорит. Потом берет со стола машинку. Он наклоняется и кричит мне в ухо: «Я тебе рычаг припаяю к машинке. А ты спи». «Рычаг. Машинка, — думаю сквозь сон, — зачем мне машинка?»
В два часа ночи меня будит Митрошкин. Они с боцманом вообще не ложились. Бегу в трюм. В половине четвертого послали к Гаврилычу на камбуз промывать плиту. С моря дует ледяной ветер, красный налет рассвета опять припорошил волны. Где-то на юге просинь в тяжелых облаках, словно окно в летнюю Россию, в горячий август. После завтрака снова в трюм. Румяный Артур Швенке со спасателя всю ночь варил здесь швы, накладывал угольники. Он и сейчас такой же румяный, какой был вечером, улыбается себе в русые усы…
Весь долгий день мы снова таскаем мусор. Под вечер бредем с носилками, еле волоча ноги. По нашей палубе задумчиво расхаживает начальник экспедиции. Каким-то образом Наянов узнал меня, такого небритого и чумазого.