— Значит, сразу попал на аварию. Это тебе повезло. А вот скажи по-честному, испугался? — Он с любопытством ждет ответа, а я напрягаю память.
— Да нет. Пожалуй, что нет.
— Ну это ты просто ничего не понял, — говорит он, словно бы обидевшись. — Просто ты моря не знаешь. Вообще-то, конечно, бояться нечего, мы б вас ни за что не бросили. Спасли бы.
Евгений Семенович сказал мне потом то же самое: «Это ты по невежеству совсем-то ничего не ощутил. Так же вот дети не пугаются, солдаты могут совсем не испугаться, по неопытности, на какой-нибудь баржонке в море, а моряк не может. Не то чтоб там растеряться или впасть в панику, а просто понять, что это значит: для этого море нужно знать, а ты не моряк еще».
Ладно, что было, то было, теперь знай таскай.
Мало-помалу мы обживаем свой изуродованный трюм. Вот теперь всего видней, какие у нас ребята: «сражаются» сутками, и хоть бы кто пискнул. А уж, наверно, и Диме, и братишкам «мотылям» хочется завалиться в каюту. Да и кому ж не хочется наконец отдохнуть. На аварийные места ставим ящики без дна и заливаем их цементом с жидким стеклом (это и есть «цементные ящики»). Все отошли немного и успели обрести былое чувство юмора, во всяком случае на первые два-три часа после обеда его хватает. Сколько же все-таки дней прошло — два, три, нет, четыре. С пресной водой туго. Все мы обросли пыльной щетиной.
Соседи рассказали про групповой полет Николаева и Поповича, и наши послали им радиограмму, пожелали главное — вернуться на родную землю. Конечно, им до дому дальше, чем нам, но вернутся-то они быстрее.
Кстати, когда мы вернемся и куда, теперь вообще неизвестно, вряд ли наш рефрижератор сможет дотянуть до Оби.
Ночью усилился ветер, и нам пришлось сняться с якоря и уйти из-под западного берега Колгуева. Однако едва успели отойти, как усилилось волнение, потом упал густой туман, такой, что на собственной палубе ничего не видно. Суда тут же сбились с пути и разбрелись в тумане. Рядом с нами, как разъяренный глаз, пылает прожектор ленского рефрижератора. Выручили локаторы: спасатель нашел вход в бухту Ременку, собрал суда и вывел их к якорной стоянке против ненецкого становища Бугрина.
Работы в трюме в основном закончены, но уйти из-под Колгуева теперь нельзя: волнение. С неба день и ночь сыплется какая-то мелкая мразь — дождь не дождь, туман не туман. Как там писал один араб в XIV веке об «окраине Севера»: «…там беспрерывный дождь и густой туман и решительно никогда не встает солнце». И хотя мы не так погодой избалованы, как тот араб, самочувствие у нас тоже неважное. В первые день-два отдыхали, но теперь всю команду начинает одолевать скука. Надоело даже «сидеть на спине». Надоела и главная судовая игра — домино. «Умственная игра, — говорит о ней радист Кузьма. — На втором месте после перетягивания каната стоит». Домино надоело, а читать нечего. На обычном перегонном судне библиотеки нет, а все, что было свое, зачитано до дыр. Почему бы судну прямо при постройке не придать библиотечку: полтора миллиона старыми судно стоит, еще много тысяч — перегон, ну стоили бы книги еще сотню-другую.
Стоянка выматывает и тех, кто храбрится, и тех, кто говорит, что плохая стоянка лучше самого хорошего плавания, и тех, кто считает северные дни, потому что за них платят «полярку». Впрочем, таких корыстных у нас на судне, кажется, нет. Была еще там, на Волге, одна «пара нечистых» (так называл их хитрый на выдумку стармех) — моторист и кокша, да и те не прижились. Очень уж они не похожи были на всю команду. Особенно заметно это становилось в день получки, когда они бочком, точно крадучись, входили в столовую, где сидел старпом с ведомостью, зорко вглядывались в эту самую ведомость, долго и нудно выясняли что-то насчет переработки получаса в предвыходные дни, а потом, вцепившись в маленькие трояки и пятерки, сразу обретавшие в их руках солидность капитала, пересчитывали их раз, и два, и три, приговаривая при этом:
— Деньги, они счет любят…
Может, так оно и есть, может, они и правда счет любят, а только у нас все свободнее вздохнули, когда пара эта ушла с судна, волоча за собой купленные в дороге нелепые, огромные, как сундуки, чемоданы с барахлом и альбомы с видами десятков прибрежных городов, ни один из которых они так и не удосужились осмотреть…
— Сколько еще простоим? — спрашиваю я у Алика, который лежит напротив, перечитывая старые письма от своей московской девочки.
— Волнение… Может, неделю, может, две, может, три…