Назавтра, воспользовавшись свободным днем, я решил с утра выбраться в эти многонациональные края, к Болграду.
За городом белградский автобус бойко покатил по великолепному асфальтированному шоссе. Народу в автобусе было битком, и я с интересом разглядывал пассажиров. В углу сидели молодые девушки, одетые, несмотря на жару, в какие-то черные накидки вроде паранджи. На шее у них позванивали блестящие мониста с медальоном или крестиком посредине, наверное, еще бабушкино и прабабушкино наследство, а лица у всех были красивые, матовые, носы энергичные, прямые, глаза и волосы черные, вообще больше всего они напоминали турчанок. Только одна из них, одетая точь-в-точь так же, как остальные, была нежно-розовая, почти курносая, похожая на украинку.
— Это болгарки, — сказал мне сосед, заметив, что я разглядываю девушек. — Тут у нас много болгар.
Сосед оказался учителем из Кирничного и, кажется, рад был собеседнику:
— Болгары сюда переселялись после войны с Турцией, в восьмидесятых годах XVIII века и перед Отечественной войной 1812 года. Русское правительство им отвело земли в Кагульском и Аккерманском уездах. Теперь они живут здесь, в Арцызском, а также в Килийском районах. Обратите внимание на их одежду, сюда даже из Болгарии иногда приезжают этнографы изучать древние песни, обычаи. Они тут хорошо сохранились…
— Вот эта девушка у окна в этаком кожушке — молдаванка, — продолжал учитель. — А в селе, которое мы сейчас проезжаем, — албанский колхоз и живут албанцы. У нас все есть на Дунае.
В автобусе, как часто бывает на юге, поднялся общий разговор. Сперва смеялись над каким-то парнем, который не мог втащить мешок в заднюю дверь, потом кто-то подхватил наш с учителем разговор, и теперь меня стали просвещать хором.
— Зачем забыл гагаузов? — спрашивал румяный, точно девушка, молодой парень.
Напрасно пытался я выяснить, что за народ гагаузы, как живут, откуда пришли. Учитель знал только, что они напоминают турок, а румяный парень сказал:
— Чего думать, поехали в наше село, посмотришь, к отцу моему пойдем, рыбой угостим, переночуешь. Поехали?
Слева заблестело огромное озеро.
— Ялпух, — сказал учитель. — Дунайский лиман, или озеро. Тут огромная балка, ее заливает водой, и получается озеро. Вон там, за озером, есть курган. Рассказывают, что на этом кургане была ставка персидского царя Дария I Гистаспа и что здесь он принимал послов скифского вождя, который потребовал, чтоб Дарий убирался прочь из придунайских степей. Эх, когда вспомнишь, как давно это было — две с половиной тысячи лет назад, — так совсем себя старым не чувствуешь.
В автобусе засмеялись. В Кирничном, большом селе, застроенном красивыми кирпичными и саманными домами, учитель вышел, а румяный парень, которого звали Марин, подсел ко мне и стал соблазнять поездкой в Виноградовку.
— Вот посмотришь, что за люди такие гагаузы, а то, может, нигде больше не встретишь гагаузов, — повторял он свой главный аргумент.
Я решил, что и впрямь неплохо будет погостить денек у рыбаков, и мы вместе с Марином пересели в Болграде на новый автобус, идущий в Виноградовку.
Виноградовка оказалась живописным южным селом, каких немало на Украине и в Молдавии. Автобус высадил нас на площади перед чайной, и, миновав несколько домиков, скрытых за живыми изгородями, мы вошли во двор к отцу моего спутника Георгию Александровичу Ботнару. В большом помещении, похожем не то на склад, не то на прихожую, сидели за столом два старика и миловидная городская девушка в светлой штормовке.
— У меня тут гости, — сказал хозяин. — Это вот Жанна из Киева, научная девушка, а это дядя Ерема из Вилкова, тоже по науке.
— Ковалев Еремей Ефимович, — несколько церемонно представился мне гость. — А вы, значит, из Москвы. Из самой Москвы?
Так я впервые услышал эту неизменную формулировку: «Из самой Москвы». Это значило, что Москва далеко, что москвичи тут бывают редко и что все, кто едет с севера, из России, обычно тоже считают себя почти москвичами.