Пролог
«Тишина перед бурей — это самое страшное.»
–«Я помню её. Ту самую тишину. За секунду до того, как всё пошло наперекосяк.»
Дэниел закрыл глаза, и перед ним снова возник тот зал. Карнеги–холл. Блеск хрустальных люстр, приглушённый шёпот зрителей, липкий холод пота на спине под идеально сидящим смокингом.
–«Я был готов. Я был больше чем готов. Это должен был быть мой триумф.»
Его пальцы — те самые, что журналисты когда–то сравнивали с «крыльями бабочки, касающимися клавиш» — начали предательски дрожать в кульминационном пассаже.
–«Нет. Только не сейчас. Только не...»
Фальшивая нота прозвучала как выстрел.
Тишина...
Потом — шёпот.
–«Они смеются. Надо мной смеются.»
Он попытался продолжить, но правая рука вдруг перестала слушаться. Пальцы одеревенели, будто чужие.
–«Боже, нет. Пожалуйста, нет...»
Последний аккорд должен был стать триумфальным. Вместо этого он стал началом конца…
За кулисами удар партитурой по лицу обжёг кожу.
–Ты опозорил меня. Ты — ничто.
Голос Леонарда, его учителя, звучал как скрежет металла.
–«Он прав. Я ничего не стою. Я подвёл его. Я подвёл всех.»
Второй удар.
–«Я должен был остаться дома. После того, как почувствовал боль в руке на репетиции. Но я решил, что смогу...»
Третий удар.
–«Я больше не чувствую боли. Только пустоту.»
Он стоял, сжав кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
–«Я ненавижу его. Я ненавижу себя. Но больше всего я ненавижу эту проклятую музыку, которая сделала меня тем, кто я есть.»
Ночь после провала. Дождь стучал по подоконнику его пустой квартиры.
–«Пять лет. Пять лет адских тренировок. Всё ради этих десяти минут. И что теперь?»
Он подошёл к зеркалу.
–«Кто этот человек, смотрящий на меня? Где тот мальчик, который верил, что станет великим?»
Его отражение казалось чужим — бледное лицо, запавшие глаза, стиснутые челюсти.
–Я больше не играю.
Удар кулаком в зеркало принёс странное облегчение.
–«Так лучше. Теперь я вижу себя настоящего.»
Стекло треснуло, осколки упали на пол. Кровь сочилась из порезанных костяшек.
–Боль. Настоящая боль. Наконец–то что–то реальное.
Он подошёл к роялю — тому самому, на котором играл с шести лет.
–Прощай.
Капли крови упали на белые клавиши.
–Я больше не пианист. Я — никто.
Пять лет спустя.
Дэниел стоял у окна своего кабинета в консерватории, разглядывая шрамы на костяшках пальцев.
–«Я нашёл способ остаться в музыке. Теперь я ломаю других, как когда–то сломали меня.»
Дверь распахнулась.
–«Она…»
Дерзкая. Талантливая. Неукротимая.
–«Она смотрит на меня с тем же вызовом, что был у меня тогда. До... всего этого.»
Он почувствовал, как сжалось сердце.
–«Я уничтожу её. Или она уничтожит меня»
–«Но сначала... сначала я заставлю её играть так, как никто никогда не играл.»
Глава 1: «Бунтарка»
Консерватория встретила Эмили Картер холодным взглядом своих мраморных стен. Она шла по коридору, чувствуя на себе оценивающие взгляды студентов – эти взгляды всегда говорили одно: «Ты здесь чужая». Её рыжие волосы, выбивающиеся из небрежного пучка, короткое чёрное платье, нарушающее дресс–код, и дерзкая походка выделяли её среди других учеников, одетых в строгие классические костюмы.
«Как же я ненавижу эти прослушивания», – думала Эмили, сжимая ноты в дрожащих пальцах. Но это была не дрожь страха – это была дрожь ярости. Ярости против системы, против правил, против этих застывших лиц профессоров, которые десятилетиями оценивали музыку по каким–то своим, давно устаревшим критериям.
Она остановилась перед зеркалом в артистической. – «Посмотри на себя, – сказала она своему отражению. – «Сегодня ты покажешь им, что такое настоящая музыка". В последний раз поправив платье, которое мать назвала бы «неприличным», Эмили глубоко вдохнула и вышла на сцену.
Зал Карнеги–холла встретил её гробовой тишиной. Сотни глаз уставились на неё, оценивая, критикуя ещё до того, как она коснётся клавиш. Обычно в такие моменты Эмили чувствовала страх. Но не сегодня. Сегодня она чувствовала только одно – вызов.
Она села за рояль, закрыла глаза на мгновение, позволяя пальцам едва коснуться клавиш. «Они ждут Бетховена. Или Баха. Что–то «правильное», – усмехнулась она про себя. – Но сегодня они услышат нечто другое».
Первые ноты её импровизации на тему Шопена прозвучали, как выстрел. Это был джаз – страстный, необузданный, свободный. Она играла так, как чувствовала – нарушая все правила, все каноны, все эти «должно» и «положено». Её пальцы летали по клавишам, создавая музыку, которая была такой же дикой и неукротимой, как и она сама.