Ввалились «Черный камень», все с косяками в зубах и галдящие, перебивая друг друга. Как единственный не-ирландский участник «Треугольника» — у Йена мать была ирландкой, хотя акцент у него чисто бирмингемский — я почувствовал себя слегка не в своей тарелке. Их басист допрашивал меня о бирмингемской музыкальной сцене.
— Знаете, вы дали миру хэви-метал. А мир взял его и превратил в скверную шутку. Но это не ваша вина.
Он сказал мне, что скоро они будут играть в Бирмингеме, мы должны встретиться и нажраться как следует. Я сделал затяжку предложенным им косяком, он отхлебнул у меня пива.
— Скажи мне, — спросил он, — вы с Карлом трахаетесь, да?
Я кивнул.
— Ну, это ничего. По крайней мере вы делаете настоящую музыку. Вы вовсе не в дерьме. Ну, может, буквально и да, но не в плане музыки.
Карл тем временем погрузился в дискуссию с девушкой-вокалисткой.
— Я читала тут статью в «NME», — сказала она. — Про то, как вы используете темы фольклорной музыки, но превращаете их в нечто более тяжелое. Звук города. Мы тоже этим занимаемся. Это проделала и Шинед на своем первом альбоме, но никто не врубился.
Кто-то открыл дверь и звуки «Финала» The Cure заглушили ответ Карла. Я посмотрел на его лицо, подсвеченное сзади, склонившееся к уху девушки. У нее были коротко остриженные волосы и острые зубки. Во вкусе Карла, подумал я, впадая в приступ паранойи.
Мы все проскользнули за бар, чтобы посмотреть на «Скрытые раны». Публика была пьяной и нервной, парни придерживали своих подружек, защищая их со спины. Группа выдала невыразительное, сдержанное вступление, взяв свои инструменты и сыграв пару нот, прежде чем, запнувшись, войти в ритм. Голос вокалиста, пронзительный и гневный, придавал их звучанию остроту панк-рока, хаотические всплески ярости сменялись торжественной басовой партией. «Возьми деньги/ Возьми деньги/ Я помогу тебе взлететь, прежде чем ты убежишь/ Продай свое тело/ Продай свое тело/ Ты сможешь купить другое». Они были хороши, но однообразны, в итоге ты переставал понимать, где заканчивается одна песня и начинается другая. Йен и Рейчел стояли рядом со мной, кивая головами в унисон. Я посмотрел по сторонам, ища Карла. Он и вокалистка из «Черного камня» исчезли.
Сперва я проверил мужской туалет. Никого. Затем я вернулся в раздевалку. Дверь была открыта, но свет выключен. Они сидели в углу, их головы медленно двигались. Казалось, что они поют друг другу в рот. Поцелуй заставил их тени раскачиваться взад-вперед. В полумраке казалось, что это какое-то кошмарное насекомое сбрасывает свой панцирь. Карл открыл глаза и увидел меня. Он опустил голову ей на плечо. Я взял кофр с гитарой и вышел. Неосвещенный коридор привел меня к выходу.
Снаружи дождь сверкал, точно лед в лунном свете. Группки сонных юнцов плыли по светящейся мостовой. Нищие кучковались под навесами магазинов. На мощеных улицах не было видно машин. Я заметил двух хорошо одетых девиц с высокими прическами, которых тащил в самодельной коляске, точно доморощенный рикша, парень в белой рубашке, облепившей его тело, точно полиэтилен. То ли проклятая дублинская безработица, то ли странная постколониальная шутка. Когда моя карманная карта окончательно промокла, я наконец дошел до знакомого моста. Пока я шел по нему, ветер пронизывал меня до костей. Отпечатки дождя застили свет фонарей. Серолицый мужчина в темном плаще шел навстречу мне, пошатываясь из стороны в сторону. Как раз перед тем как мы должны были столкнуться, его лицо растаяло в дымке дождя. Единственный след его присутствия — дым от сигареты, обжегший мои глаза.
Когда я вошел в нашу комнату в отеле, Карл уже был там. Должно быть, он поймал такси. Я высушил волосы и надел чистую рубашку, он все это время сидел на своей узкой кровати и настраивал гитару. Наконец я остановился и посмотрел на него.
— Прости, — сказал он. — Мы увлеклись. Мы не собирались трахаться, ты же знаешь.