Встретила! Но не людей — полпотовцев. Они ехали по дороге и заметили лежащую в траве окровавленную женщину. Бросили в кузов и повезли. Сет по-прежнему то теряла сознание, то ненадолго приходила в себя. И последнее, что запомнила: снова яма, и солдат поднимает дубину.
Ее убили во второй раз.
Про человека, который был безнадежно болен и тем не менее вылечился, говорят: родился во второй раз. Но чтобы в третий!
— Меня спасла Чам. Заедем к ней, — предлагает Сет.
Километров через двадцать сворачиваем на проселочную дорогу. Из хижины к нам спускается пожилая крестьянка. Женщины обнимаются, и крестьянка говорит:
— Я покажу место, где нашла Сет.
Идем по насыпи. Справа и слева болото. Дальше пустыня, ни деревца, ни куста. Температура за сорок, апрель и май — самые жаркие месяцы в Кампучии. Сами кхмеры с трудом переносят это время года. Их мучают головные боли, они плохо спят.
Солнце палит нещадно, духота становится невыносимой.
Думаю: как же выдерживали те, кого неделями, а то и месяцами гнали из города в джунгли? Впрочем, выдерживал далеко не каждый, придорожные канавы были заполнены трупами.
А как Сет — полуживая, с зияющей на голове раной — шла по этой насыпи?
— Ее привязали к буйволу и тащили, — объясняет крестьянка.
— Почему не бросили в болото?
— Наверное, решили покончить со всеми разом. В Тун Моринге убили и моего мужа. Солдаты увели его. Я заметила, в какую сторону. И вечером пошла искать. Наткнулась на огромный ров, в нем — трупы.
Тхай Сет, женщина, которую убили дважды
Название «Тун Моринг» известно теперь далеко за пределами Кампучии, здесь уничтожено полторы тысячи человек. Отныне это место стоит в одном ряду с Освенцимом, Бабьим Яром, Сонгми, Герникой.
Муж крестьянки был мертв. А женщина рядом вроде бы дышала. И Чам понесла ее в деревню. Понесла, прекрасно понимая: если попадется на глаза солдатам, им обеим не жить. Крестьянка спрятала Сет в куче пальмовых листьев возле своей хижины. Полтора месяца она выхаживала женщину, давала ей настойку из целебных трав. И когда пришла Народная армия, Сет смогла выйти навстречу бойцам.
Невероятная история! И я сам, пожалуй, не поверил бы в нее, если бы не стоял в Тун Моринге над рвом, заполненным останками людей (тогда тела еще не успели захоронить), если бы не поднял с земли дубинку из черного дерева с запекшейся на ней кровью (именно она служила орудием расправы), если бы не отпрянул, натолкнувшись в густой траве на человеческие черепа и кости, а потом, пересилив себя, не сделал снимки, которые сейчас лежат передо мной.
И если бы не провел целый день с Тхай Сет. Хрупкая, она будто светилась сквозь желтую блузку. Худые руки, тонкие длинные пальцы. Из-под косынки выбились темные волосы. А в глазах, даже когда Сет улыбалась, оставался ужас.
Да и как ему не оставаться! Попутчица рассказала, зачем она едет в Пномпень. Там видели ее сестру, единственного близкого человека, который уцелел. Родителей Сет потеряла четыре года назад. Когда солдаты в черной форме вошли в Свайриенг, они стали выталкивать всех на улицы. Мать Сет замешкалась — собирала вещи, и ее скосила автоматная очередь. Отец лежал больной, и «освободители» выбросили его из окна. А Сет, мужу и сыну велели встать в длинную колонну и погнали по пыльной дороге.
После «беседы» со старостой коммуны каратели вывели сына и мужа на середину деревни и сожгли.
Возле моста через Меконг, в шестидесяти километрах от Пномпеня, царило оживление. Здесь раскинули лагерь те, кто возвращался в столицу. Куда ни глянешь — тележки с нехитрой утварью, их тянули сами люди. Колесом служило что угодно: ржавый автомобильный обод, маховик от швейной машинки, сбитый из поленьев кругляш, даже небольшой мельничный жернов.
Реже попадались повозки, запряженные буйволами. На раме велосипедов — ящик из досок и бамбука, в нем лежали мешочки с рисом или маниокой, спальные подстилки. Велосипеды часто тащили на ободах — полпотовская охранка порезала шины. Еще одна типичная картина — детские коляски, заполненные продуктами, посудой. Правительство предоставляло транспорт тем, кто ехал домой, однако многие так хотели побыстрее вернуться, что предпочитали добираться собственными силами.
У моста притулился рынок. Нет, купить в нем что-нибудь было нельзя, а обменять можно. За кусок мыла давали две дюжины бананов, за курицу — килограмм риса.
— Это первый у нас рынок. Разве я могла подумать, что опять будут рынки! — По лицу Сет медленно ползли слезы. — Сказать, о чем я сейчас мечтаю? О том дне, когда войду в класс — я по профессии учительница. Войду, а за партами — мальчики и девочки в школьной форме.