В тот день, когда мы приехали, по улицам-коридорам, мимо краснокирпичных стен, старинных фонарей над дверями и балконов, на которых сушат белье (по-моему, нигде не стирают столько, сколько в Италии!), шли люди. Это были участники марша мира, который начался в Перудже — столице Умбрии, а закончился в Ассизи. Демонстранты несли плакаты; «Италия не хочет стать новой Хиросимой!», «Нам не нужны заботы Вашингтона и его ракеты».
Вокзал в Болонье спустя год после взрыва
В марше участвовало семьдесят тысяч человек.
Да, подавляющее большинство итальянцев ненавидит насилие. В этом убеждаешься и в Болонье. Она, как и Венеция, уникальна, только по-своему. Необычна архитектура: на полуострове вы не найдете места, кроме Болоньи, где столько крытых тротуаров, и пешеход долгое время может находиться под сплошным каменным зонтом, ему не страшно летом солнце, зимой — снег, осенью — дождь… А две падающие башни, возведенные еще в XII веке, они, по меткому выражению Мариэтты Шагинян, «стоят как две ноги Гулливера над станом лилипутов»… А старейший в Европе университет… А великолепная музыкальная библиотека имени падре Мартини… А пахучий пармезанский сыр, который добавляют в любую еду: спагетти, пиццу, суп… А пенящееся красное вино Ламбруско, оно немного похоже на цимлянское шампанское…
Однако сейчас при упоминании Болоньи возникает другая и совершенно определенная ассоциация — с трагедией на городском вокзале.
Подойдя ближе, замечаю, что одно крыло вокзала новое. На нем — мраморная плита с выбитыми золотом именами.
На вокзале в восьмидесятом году чернорубашечники взорвали бомбу. Целые сутки пожарные, полицейские, солдаты и врачи извлекали тела из-под обломков здания и рухнувших балок. Погибло 85 человек. Среди них — 3-летняя девочка и 86-летний старик.
Таким варварским способом отомстили коммунистам, которые руководят муниципалитетом Болоньи.
У мемориальной плиты — венки, в том числе от президента Италии, букеты цветов. Когда смотришь на лица тех, кто стоит тут, понимаешь: они сделают все, чтобы прошлое не вернулось.
Знакомый издатель не звонил, и я сам набрал его номер.
— Ничего не удалось выяснить?
Голос в трубке звучал мрачно:
— Личность женщины так и не установили. Да полиция не особенно стремится сделать это.
— Почему?
— Им так спокойнее. А то еще, глядишь, «бригадисты» в отместку похитят полицейского префекта или даже самого президента. Власти считают, что с ними лучше не связываться.
На этом и закончился наш разговор. А на следующее утро я улетел домой.
…Но, может быть, разгул терроризма на Апеннинах — особый случай, ведь именно отсюда поползли когда-то по континенту коричневые бациллы? Стоит ли на примере Италии судить о всей Западной Европе?
Что ж, не будем торопиться. Поглядим на другие страны. К примеру, на уже хорошо знакомую нашему читателю Англию.
Где я его раньше видел?
Эта мысль преследовала меня. Преследовала с той самой секунды, когда мы столкнулись в вестибюле гостиницы «Славия». На следующее утро возобновлялась после месячного перерыва работа Белградской встречи, и гостиница походила на муравейник: шум, толчея, носильщики таскают чемоданы, портье выясняют — громко, с балканским темпераментом — отношения с теми, кто оказался без номера, хотя забронировал его давным-давно.
Среди сонма лиц мелькнуло одно, заставившее оглянуться. Где-то я видел этого человека.
Но где?
Каждому, наверное, знакомо это состояние: силишься вспомнить — и не получается. Снова и снова он проходил перед моим мысленным взором: быстрым шагом, чуть вразвалку. Раньше в Белграде я его точно не встречал. В Москве тоже.
Но тогда где?
Для тех, кто жил в «Славии», был выделен специальный автобус, он курсировал между гостиницей и Дворцом конгрессов, в котором проходила встреча стран — участниц совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Я сидел рядом с другим советским журналистом и ждал отправления. Тут вошел Он. Окинул быстрым взглядом салон и занял место впереди нас.
— Почему мы не едем? Опоздаем! — заволновался мой сосед.
Пассажир повернулся:
— Вы русские? Будем знакомы: Гайтан.
Это имя я вроде бы тоже слышал.
— Вы хорошо говорите по-русски, — заметил я.
— Мой отец русский. И вообще я, хм, — он ухмыльнулся, — интересуюсь вами.
Это «хм», развязный, самодовольный тон. И тут я вспомнил.