Не без понятной робости заходишь в старинные кабинеты, где трудилось столько великих людей и где до сих пор висят их черные профессорские мантии. Ныне там читают лекции, проводят семинары…
Пять лет продолжалась моя собственная университетская жизнь, я окончил МГУ.
Написал там одну из первых моих корреспонденций — о студентах со знаменитыми фамилиями.
В МГУ было сразу пять Пушкиных, шесть Ломоносовых, семь Мичуриных. Был и свой Менделеев, правда, его будущая специальность оказалась далекой от химии — он изучал язык хауса, о котором во времена его великого однофамильца мало кто и слышал. Нашелся и Исаак Ньютон. Он родился не в Англии, а в Гане, но зато учился именно на физическом факультете. Разница в веках — дело серьезное, и для студента из Ганы закон всемирного тяготения и бином Ньютона были давно пройденным этапом.
Позже журналистские дороги не раз приводили меня в наши вузы. Скажем, в Казанский — туда, где учился Володя Ульянов, в этом университете проходила тогда международная научная конференция «В. И. Ленин — вождь трудящихся всего мира».
Да, много всего — интересного, любопытного — довелось наблюдать в университетах, но такого, что происходило в Эссексе, я нигде не видел.
…Окна разбиты, двери сломаны. В самой большой аудитории на полу лежат одеяла и подушки, а на стене выведено желтой краской: «Штаб-квартира комитета за освобождение студентов».
За столом в вестибюле главного учебного корпуса — группа девушек. На столе табличка с надписью: «Голодовка».
Что тут происходит?
— Ни к чему вам это знать! — резко отвечает на мой вопрос бледная студентка. Но, узнав, что перед ней советский корреспондент, меняет тон: — Простите. К нам засылают шпиков, поэтому мы не откровенничаем с незнакомыми людьми.
Безуспешно студенты Эссекса требовали повышения мизерной стипендии. И однажды они в знак протеста заняли аудитории. Полиция арестовала зачинщиков волнений.
— В нашем университете учатся две с половиной тысячи человек, — рассказала девушка. — Все они встали на защиту арестованных: бойкотируют занятия, распространяют листовки. А мы объявили голодовку. Она продолжается уже шесть дней. Я плохо себя чувствую, голова кружится. Но мы не прекратим голодовку.
Около одного из зданий трое мужчин в шахтерских шлемах разгружают уголь. Помещения перестали отапливать — глядишь, студенты скорее сдадутся, и горняки стали привозить уголь из соседних шахт.
— Конечно, студенчество неоднородно, — замечает Джон Дулан, выслушав мой рассказ об Эссекском университете, — как и рабочая молодежь. Но в целом все больше юношей и девушек подключается к нашей борьбе.
Неожиданно наш разговор прерывают.
— Среди нас находится советский журналист. Давайте попросим его исполнить русскую песню, — обращается ко мне ведущий.
Веселый шум, аплодисменты, возгласы: «Катюшу», «Казачка».
Соседи по столу подбадривают:
— Все будет хорошо. Покажите класс!
Что делать? Чего-чего, а петь я никогда не умел.
Однако отказываться поздно.
Поднимаюсь на сцену. Зал замолкает. Набираю в легкие побольше воздуха и начинаю (по-моему, совсем на другой мотив) «Подмосковные вечера». И тут же все подхватывают песню. Я могу совершенно спокойно молча открывать рот. Музыкальность шотландцев, их любовь к песням выручили меня…
Я не расставался с братьями Дуланами. Слушал их выступления с трибуны. Бродил с ними по Абердину — уникальному городу, застроенному зданиями из светло-серого гранита. Абердин крупный порт, он насквозь пропах рыбой, на его улицах часто встречаешь рыбаков.
Но еще чаще, чем скромные рыболовецкие суда, через узкую горловину гавани проходят корабли ярко-желтой раскраски. Они обслуживают нефтяные платформы Северного моря. А весь день в небе стрекочут красно-желтые вертолеты, перевозящие нефтяников.
Черное золото Северного моря. Сколько надежд связывала с ним Британия в 70-е годы! Наконец-то исцелимся от экономических недугов! Наконец-то покончим с безработицей! Ах, планы, планы… Добыча нефти идет в Абердине полным ходом, и теперь ясно: она лишь приостановила упадок экономики. Да, нефти получают достаточно, чтобы покрыть потребности в ней государства. Однако львиная часть добытого топлива достается иностранным монополиям и не приносит пользы Англии. А что касается безработицы, то разве имеет особое значение тридцать — сорок тысяч рабочих мест на нефтяных промыслах, когда в стране больше трех миллионов «лишних людей»?!