Даже не взглянув на нас, проходят двое ребятишек. Полуголые, ноги, как палки, вздутые животы, дети идут с помятыми жестяными коробками на голове к общественной колонке — недавнему новшеству губернатора Араеса — набрать немного воды. Серьезные, замкнутые, белоголовые и черноволосые, метисы со светлой кожей и белые с примесью негритянской крови, со взрослыми, изборожденными морщинами лицами. Они уже познали всю тяжесть жизни. И в очереди у колонки никто не смеется, не задевает соседа. Умеют ли они вообще смеяться?
Справа и слева — трясина лагуны, черная, как кофе или мазут. Болота…
Иногда вдруг в проеме лишенного ставень и стекол окна покажется женская голова или в амбразуре, служащей дверью, мелькнет фигура мужчины. Ни проблеска любопытства на лицах) ни хотя бы тени интереса. Полное безразличие, пустой взгляд.
Заворачиваю за угол в переулок — он пустеет. Останавливаюсь, чтобы сфотографировать, — даже детишки убегают. Чем дальше, тем безлюдней. Впереди и позади меня перенаселенный Кокуе с осуждающим достоинством закрывает лик.
Я иду, окруженный враждебным безразличием впервые со дня приезда в Бразилию.
Но вот, перевалив через насупь железной дороги, я попадаю в тихое место и, пока мое появление не стерло еще все признаки жизни, обращаюсь к удивленной паре. Он лет тридцати, босой, сквозь распахнутую рубаху просвечивает худое тело; она несомненно моложе, но такая же тощая. У обоих одинаково холодные глаза — глаза, свидетельствующие о длительном голодании лучше, чем анализ крови, лишенной гемоглобина.
Его работа: переносит на голове ящики, ящики с апельсинами либо кирпичами, что удается найти, бродя по городу. А она? Ловит крабов в отлив, их единственную пищу, и ведет хозяйство в доме. Оба они, сразу видно, следят за чистотой.
Сегодня они еще ничего не ели, хотя уже два часа дня. Вчера их покормил друг. Фасоль и рис, каждому по чашке. И все? Все. Но позавчера мать, его мать, пригласила их в гости. Они поели один раз, зато славно, да, по ломтику мяса. Мать стирает белье в богатой семье, вот опа и помогает. А сегодня? Сегодня они пока не знают. Он пойдет в центр, может, найдет что-нибудь потаскать. А жена, жена пойдет половит крабов. Да, они почти каждый день едят крабов.
В этих болотах человек и краб живут за счет друг друга. Краб, черный и липкий, жиреет у порогов хижин, поедая отбросы человека, а голодный человек ловит его у своего порога, чтобы облегчить резь в желудке.
Сколько их, тощих, как крабы, мужчин, женщин, детей, в Ресифи да и в одном этом Кокуе, раскинувшемся на многие километры, сколько их?
Набежали женщины, за ними идут мужчины, со всех концов появляются детишки. Подбегает молодая мать с ребенком, завернутым в газету.
Молча смотрят на меня с тихой мольбой во взоре. Все до одного исхудалые, кожа да кости, стеклянные глаза, но отрепья опрятны и удивительной чистоты.
Мне неловко, неловко за то, что я сыт, что я хорошо одет и обут, неловко, что мне нечем поделиться с ними, неловко выспрашивать их, ворошить эту тщательно прикрытую нищету.
Какой-то мужчина тянет меня за рукав: «Я работал восемь месяцев на заводе. Я умею работать».
— И больше не работаете?
— Нет, я был болен… а тем временем мое место заняли… но сейчас я здоров.
Вмешивается какая-то женщина:
— Моего мужа нет, но он сейчас подойдет. Подождите его. Он тоже умеет работать… и у нас четверо детей.
Теперь уже меня обступили со всех сторон, виснут на руках, дергают за полу пиджака, за брюки:
— Господин, вот идет мой отец, не уходите!
— Я выдержу по десять часов в день!
— Сеньор, сеньор, я буду вам благодарен всю жизнь!
— Какой завод вы собираетесь строить?
И тут только я с ужасом понимаю: они меня приняли в своей отчаянной жажде найти работу за некоего промышленника, пришедшего нанимать людей. Мысль безумная, несбыточная… но своими нескромными вопросами я вызвал этот взрыв надежды. Столько тянущихся рук, столько тревоги, столько одержимости, толкотня… и все из-за нескольких рабочих мест, которые я мог бы предложить.
И я убежал, объятый стыдом и бессилием. Я бежал до самой машины, стоявшей метрах в ста поодаль. И когда она трогалась, я увидел, как от сбившейся растерянной толпы отделился человек с пылавшим гневом лицом и прокричал мне, молотя кулаком по воздуху: «Так ты приезжал изучать для науки нашу нищету, да?»
И он плюнул.