— Про-о-очь!
Фиалка неслась во весь опор. Мелькали деревья, летела из-под подков земля. Перси, еле держась в седле, натягивал поводья, но обезумевшая лошадь не слушалась. А впереди, как назло, появилась новая опасность: дорога делала поворот. С одной стороны нависала скала, с другой — крутой каменистый склон, заросший колючим кустарником.
В отчаянной попытке он рванул поводья изо всей силы. Фиалка поднялась на дыбы. Ремень вырвался из рук, обжигая болью ладони, и Перси полетел вниз, в ежевику.
Небо перестало вращаться, осыпая его рыжим кленовым дождем. Перси осторожно набрал в грудь воздуха: все тело ныло, но, кажется, ребра уцелели. Он попытался сесть — удалось не сразу.
Спина горела, словно с нее стесали кожу. Лицо и руки покрылись множеством царапин от плетей ежевики. Кровь из ссадины на лбу текла на ресницы, мешая смотреть. Перси вытер лоб рукавом: все равно пиджак не спасти. Но все же он не погиб и даже ничего не сломал. Чудо, да и только!
Над головой шелестели клены. Глубокий овраг, на дне которого очутился юноша, был устлан листьями, точно периной, изрядно смягчившей падение. Листья, да еще зеленые мхи, покрывавшие склон. В одном месте на зелени темнела полоса, пропаханная его несчастной спиной.
Перси прислушался, надеясь уловить наверху голоса или лошадиное ржание. Ничего. Перси подождал, но кругом стояла безмятежная вечерняя тишина. Вероятно, Ллевелины решили, что он благополучно миновал поворот, и ищут дальше по дороге.
— Сэр Дилан! Леди Карис! — крикнул Перси. — Я внизу!
Голос его точно растворился в глубине, не достигнув краев впадины. Перси помолчал, все еще надеясь на ответ. Тщетно.
Небо в вышине стало серым: близились сумерки. Перси, держась за ствол молодого клена, поднялся на ноги. Прислушался к ощущениям. Взбираться по склону представилось весьма тяжкой задачей. Поразмыслив, юноша решил пойти по дну оврага вниз. Если он правильно запомнил маршрут прогулки, то в конце концов выберется либо на Кулак, либо в ущелье, по которому они проезжали в начале пути.
Перси отряхнул одежду и похромал по берегу спокойного ручья.
Путь оказался сложным. Ноги вязли в топкой почве, то и дело приходилось перелезать через упавшие поперек ручья стволы. Подняться повыше не получалось: ежевика заполоняла все вокруг.
Продравшись сквозь очередной завал, Перси решил сделать передышку. Спустился к самой воде, умылся — царапины немедля вспыхнули огнем — и замер.
В ледяной воде колыхались белые звезды. Как-то сразу стемнело. Деревья едва слышно шептались, ежевичные заросли слились в плотную стену. Склоны оврага будто сдвинулись, и на душе у Перси стало неспокойно. Напомнил о себе осенний холод.
И еще туман. Белесые пряди стелились позади, ползли по склонам. Смыкались впереди седым пологом. Если он не поторопится, то встретит ночь в тумане.
Почему-то вспомнились рассказы о злобных духах, выползающих ночью из своих нор. «Что за бред лезет в голову, — одернул себя Перси, продолжая путь. — Нет ничего банальнее. Просто осень, просто ночь, просто туман… просто свет».
Перси поморгал: не привиделось ли? Но нет, сквозь покров тумана пробивалось тусклое пятно пламени. Озноб сразу отступил. Перси торопился к огню, не обращая внимания ни на хлюпающую в сапогах воду, ни на боль в мышцах.
Идти пришлось дольше, чем думалось, но свет не угасал, звал. Перси прорвался сквозь осточертевшую ежевику и вывалился на крошечную поляну.
Посреди нее чадил догорающий костерок. Горький дым тлеющих листьев поднимался к черному небу. И ни души вокруг.
Перси протянул руки к огню. Захотелось присесть, расслабиться…
— Т-ты…
Словно выдохнула темнота. Напротив Перси, на границе ночи и света, застыл человек. Оборванный и грязный. Перси даже сквозь дым чуял вонь немытого тела. Босые ноги, жалкие лохмотья, сухие травинки в нечесаных космах и бороде. И взгляд — мутный, как жижа загнивающей стоячей воды.
— Т-ты…
В руке оборванец держал палку. Перси попятился, успокаивающим жестом выставив руки:
— Сэр, я только погреюсь…
Лицо человека перекосила гримаса злобы.
— Т-ты… с ними…
Он шагнул вперед и занес руку для удара. Перси отступил к ежевике.
— Прочь! — оборванец оскалил гнилые зубы почище иного зверя.
— Да-да, я сейчас уйду…
Теперь их не разделял даже костер. Перси стрельнул глазами в сторону в поисках чего-нибудь, годного для обороны.
— Не… такой… — В голосе бродяги звучало удивление и сомнение. Он пялился на юношу со странным интересом.
— Не такой, чужой… нельзя, нельзя…
Оборванец затряс головой, точно отгонял назойливую муху.
— Все равно, — неожиданно четко произнес он. — С ними! С нечистью! Прочь!
С бешеной прытью бродяга ткнул ветку в пламя и бросился с ней на юношу. Перси не успел увернуться, и горящая головня задела по руке. Едва не взвыв от боли, Перси пнул безумца в грудь. Тот грохнулся на траву, снова вскочил…
— Нейл!
Оборванец застыл, шумно втягивая дым. Перси скосил глаза: в стороне стояла матушка Маллт, бледная как полотно. В руке она держала знакомую корзинку.
Безумец мелко затрясся и сел на землю, закрыв лицо ладонями. Матушка Маллт бросила корзинку и, присев, стала гладить его по голове, точно ребенка. Перси, зажимая обожженную руку, переводил взгляд со странной пары на рассыпавшиеся по траве ягоды шиповника и сверток, из которого выглядывал край лепешки. Голова гудела.
— Нейл, Нейл, что ж ты делаешь, — приговаривала старушка. — Простите его, мистер Перси, он несчастный, скорбный разумом.
Перси промолчал. И в этот момент небеса ударили.
Не далекий рокот прибоя — рев урагана понесся над ущельями, оглушительно врываясь в уши. Вой безумца потонул в нем, как щепка в водовороте. И в этом реве Перси с ужасом вдруг начал различать слова — непонятные, тяжелые, будто каменные глыбы, они, казалось, пронизывали все вокруг. Перси закрыл уши ладонями, но слова били в голове, разрывали виски дикой болью. И невероятно важно стало знать…
— Что он говорит? — закричал Перси. — Что он говорит???!
Голова Нейла билась о землю, по губам пузырилась пена, точно у больной бешенством собаки. Конвульсии сотрясали тело, будто изуродованная душа рвалась на волю. Безумец, хрипя, выплевывал слова, и Перси как-то ухитрялся различать сквозь грохот:
— Подлые твари… губящие плоть мою… рвущие тело мне… вот воля моя… первые идущие… на железном коне… сквозь чрево мое в Калан Гаэав… жизнью и кровью отдадут дань… Сильней проклятие, чем кости горные…
Голос смолк. Нейл осел тряпичной куклой. Перси еще сжимал виски ладонями, борясь с тошнотой.
— Вот беда-то, — прошептала матушка Маллт. — Заново. Беда.
День третий. Когда напрасны слова
Перси очнулся от кошмара — точно из омута вынырнул. Перед глазами еще стояла белесая пелена тумана, безумец у костра, выплевывавший проклятия вперемешку со слюной. И нечеловеческий голос, что вонзался в мозг, как бурав… Господи, голова сейчас расколется! Потом в кошмаре появлялся Ллевелин, небо качалось, и Перси качался в седле вместе с небом, а Дилан встревоженно всматривался ему в лицо. А еще была боль…
Впрочем, боль никуда не исчезла. Перси, лежа на перине, чувствовал себя так, будто по нему проскакал драгунский полк. Спину ломило, дышалось тяжело, то ли от синяков, то ли от насморка. Не хотелось ни двигаться, ни даже думать. Веселая вышла прогулка…
Перси точно ударили в солнечное сплетение. Он упал с лошади — это сном не было, боль тому порука. А все остальное? Кошмар или явь? Или кошмарная явь?
В дверь постучали, вошла Лакшми с кувшином и тазом для умывания. Она сочувственно посмотрела на Перси:
— Ой, сагиб, перепугались же мы. Привезли вас ночью, лицо расцарапано, одежда в грязи, сами вы точно бредите.
— Кто привез? — спросил Перси. — И который час?
— А лорд Ллевелин и привез. Они в кабинете с сагибом говорили, потом лорд ушел, а лошадь оставил. А времени сейчас за полдень. Мы вас не будили. Ой, сагиб, где ж вы так обожглись?