Она была Дэввией. И каждый камень, каждая птица в этих границах были подвластны ее воле. Что уж говорить о людях, так неосторожно пересекших заповедную черту.
Сначала — в город, древний и несокрушимый. Дэвгард дрогнул, ощутив царскую волю. Одна мысль — и эти древние стены обрушатся на захватчиков или же воспарят в воздух вместе с неосторожными чужаками, вырывая их из древней земли, как вырывают сорняк. Но нет, в крайних мерах нет необходимости. Она позвала растения. Гибкие лозы, прекрасные, опасные, такие обманчиво хрупкие цветы. Точно вздох пронесся по садам. Розы зашевелились, скользнули с крыш в раскрытые окна, распахнули, с треском выламывая, запертые двери.
Окутывающий город льдистый аромат стал вдруг приторно-сладок. Под невозмутимыми взглядами черноглазых нелюдей смертные оседали на пол, мгновенно засыпая. Единицы успели понять, что происходит. Единицы активировали амулеты или обратились к врожденной магии. Распустились огненными астрами вспышки слепых атак. Но что может магия, когда сам мир восстает против нее? Растения бережно, но твердо брали в зеленый плен, окружали гибкими клетками, впивались в плоть шипами, несущими на этот раз не смерть, а всего лишь сон.
Она отвернулась, отводя внимание за городские стены. Туда, где выходящие из столицы дороги взбирались на крутые перевалы. Древние укрепления и мосты, занятые чужими войсками. Здесь земля еще дрожала от недавно пролитой крови. Захват перевала прошел отнюдь не так просто. И не так просто будет его освободить. Нет чутких и верных роз, с радостью признающих тебя хозяйкой, нет гибких экваториальных растений, способных по одной мысли взорваться стремительным движением и ростом. Но есть камни, надежные, верные горы. И они помогут. Они сдвинутся, сорвутся, обрушатся вниз. Раздавят чужаков, посмевших так неосторожно покуситься на эти вершины.
Она совсем уж было отдала команду… и замерла. Чужаков? Ощущая все, что было сейчас в горном царстве, она не могла не ощущать и эти испуганные дрожанием тверди под их ногами жизни. Не казались они чужими и опасными не казались. Были они просто жизнями, судьбами, заброшенными сюда по чужой прихоти. Да и прихоти ли? Ей ли, вынужденной сидеть на советах древних рас, не знать, чем вызвана была эта нелепая, отчаянная война?
Чужие, свои, свои и чужие. Кто ты, царица? На чьей стороне? За чью правду стоишь? И что здесь правда, в этих танцующих по прихоти владык горах?
Кто ты? Чья ты?
Зачем ты здесь, царица?
Вздохнул за спиной терпеливо, но устало тот, единственный, потерянный. Нет времени искать ответ, бедная моя. Маги смертных в ужасе своем успеют за эти мгновения натворить такого, что лучше б нам самим заветные цитадели обрушить. Нет времени искать себя. На пороге враг, да и за спиной тоже не найти друзей.
Решай, родная. Ты не спрашивай, кто ты. Спроси, за кого перед богами ответ держать должна. За тех, что породили? Или за тех, что доверились?
Вскрикнула, и стоном земли отозвался тот крик. И раздвинула скалы, перестраивая, переплавляя, точно песок на пляже, пересыпая реальность. Бережно, песчинка к песчинке перенося из прошлого мира в будущий, в другой. Таким образом, чтоб замкнутая расщелина пролегла там, где раньше был перевал. Таким образом, чтоб магии в той расщелине места не было, чтоб невозможно стало волшбу творить. Никакую.
Так, чтобы люди, сколько их в горах ни было, все оказались в этой расщелине заперты.
Получилось.
Как ни бережна была, сотни погибли под камнями, да когда магия их отдачей ударила, да когда мир на дыбы встал. Но кого смогла, сохранила. А большего и сама от себя требовать не хотела.
Глянула в море, на корабли чужие, что порт блокировали. Тряхнула еще раз землю да послала волну, а вслед за ней ветер, лоханки эти из залива выметший. Так-то вот. Еще раз сунутся, чудищ морских разбудим. А то спят себе еще со времен войны с демонами. Аппетит, поди, нагуляли, сны гастрономические созерцая…
Толкнуло в спину и вновь струной запело под ней жилистое тело летящей галопом кобылицы. Прикосновением губ к затылку — черное солнце. Прощай, бедная моя. Прости.
Стой! Натянула поводья. Поворачивала лошадь, да заартачилась та, на дыбы взвилась. Стой, не хочу. Не пойду. Не надо!..
Хэйи распахнула глаза, не криком, воем зовя по имени мужа. Удар сердца. Второй.
Все же жива.
Обмякла.
В крови кипел, не причиняя вреда, смертельный яд. Над ней склонилось старое спокойное лицо начальника тайной службы.
— Получается, я все-таки законная царица, — шепнула ему Хэйи-амита. — Кто бы мог подумать?
Дрогнули темные губы. Старый дэвир, должно быть, впервые на ее памяти улыбнулся. Куда-то исчез.
Хэйи попыталась понять, что изменилось, пока степная кобылица несла ее по миру мертвых. Рука нащупала окровавленную дыру в одежде: кто-то пытался остановить и без того мертвое тело, вонзив в него кинжал. Сбоку тянуло паленым мясом — после неудачного эксперимента с кинжалом маг решил, что если сжечь пустую оболочку, то и вызываемая ею странная сила успокоится. Никто не объяснял смертному, что вмешиваться в деяния богов опасно. Высшие силы в таких случаях склонны швыряться молниями. Не говоря уже о проклятиях.
Сама Хэйи, на удивление живая и невредимая, лежала на коленях у генерала Ромела. Генерал в свою очередь удобно расположился на ступенях ее трона. Все правильно, ни один дэвир не позволит себе коснуться женщины, которая не является его женой. Даже когда эта женщина — их царица, замертво рухнувшая на мраморный пол. Особенно когда она — их царица.
Пришлось вмешаться присутствовавшим здесь же смертным. Единственным во всем городе, кто не спал сейчас глубоким и не слишком здоровым сном.
— А если бы вы оказались царицей незаконной? — поинтересовался генерал.
— То слово мое не связывало бы воинов дэвир и не мешало им взяться за оружие.
— Даже так… А вы ведь солгали, царица, — с каким-то усталым, над самим собой насмехающимся удивлением обвинил граф Ромел.
— Слово гласило, что ни один мой подданный не причинит вреда вашим воинам, воевода. Я — не подданная.
— Мы это запомним.
Интересно, куда успел закатиться царский венец? Человек рассеянно, будто не мог себя остановить, провел рукой по ее волосам.
— Вы всерьез полагаете, что наши маги не найдут решения? Что империя не сможет направить еще три, тридцать три армии в эти проклятые горы?
— Армиям нужно будет пройти через степь, магам — миновать шаманов. Если вы направите на юг гонцов, уже через день обнаружите, что ханы ушли не так далеко, как могло показаться.
— Степь поддерживает нас, царица. Шаманы рассыпали перед нами зерно удачи.
— Ханы в ссоре с царем Дэввии, воевода. Я — не царь.
На этот раз тишина длилась дольше.
— Мы это запомним.
Рука его сжалась в кулак, под шелковым покровом ее волос рассыпая в пыль амулет. Резкий хлопок свернувшегося внутрь себя телепорта. Генерал взвыл, из-за плеча его выглянуло обеспокоенное лицо одного из гвардейцев-дэвир: им нельзя было причинять смертным вред, но аккуратное заламывание рук еще никому не вредило. Хэйи слабо улыбнулась. Человек действительно думал, что венчанную на царство высшими силами владычицу можно против воли увести за границы ее владений?
Медленно и осторожно, превозмогая боль, сползла с колен скрипящего зубами графа. Опираясь на трон, заставила себя подняться.
— Ну и что же мне теперь с вами делать?
Так спросила Хэйи-амита, властью божьей царица горной и дольной Дэввии.
Александра Лисса Сорокина
Братья
Моему отцу посвящается
Утро только вступало в свои права, разметав над пустыней золото солнечных лучей, но над песчаными барханами уже стелилось жаркое марево. Фарид прятался в тени пальмы. Отец оставил его в этом богами забытом оазисе с небольшим отрядом воинов. А сам ушел навстречу темной саранче дзиннов. Джанак тихо фыркал и пытался ткнуться в плечо старшего сына дэя или пожевать край темного плаща. Фарид погладил большую горячую морду коня и снова повернул смуглое лицо на восток — туда, где уже несколько часов шел бой. Люди были напряжены и встревожены, но, как опытные воины, ничем не выдавали своего волнения. Юноша и сам мечтал оказаться на поле брани. Расправить свой незримый кокон, распахнуть кожистые крылья и разить врага острыми когтями. Только отец запретил. Он взял с собой старшего сына, чтобы показать ему бой, но велел оставаться в этом оазисе, пока не приедет гонец — его тысячник и советник Хайдар. Где-то позади, на северо-востоке, остался беззащитный Тиннин, где ждали мать, сестры и младший брат — Салим.