— Я должен объясняться?… Сказ мой таков — она должна жить. Понял, дохтур?
Тот, меняя на лице изумление с испугом, закивал. Вот это он понял.
— Что в моих силах Пётр Алексеевич сделаю, но мы все под Богом ходим, — заикаясь, произнёс он. Пётр грозно приподнял бровь. Доктор заторопился:- Уверяю вас, непременно постараюсь, ваше величество…
Царь посидел, не спуская с девушки глаз, снова встрепенулся.
— Постарайся, а то моё сердце не выдержит.
Пётр прикрыл дёргающуюся щёку. Раздражение моментом прошло. Он любил, когда работают, борются, но не опускают руки. «Пока в теле есть жизнь, человек должен жить». Странно, неправдоподобно, но он забыл про горящий город, про своих и шведов. Жизнь этой девочки было сейчас главным для него.
Доктор молча и сосредоточенно делал своё дело.
— Вот и ладушки, — удовлетворённо кивнул царь. Хотел было пригласить ещё людей на помощь, но задумался и в конце концов пришёл к выводу, что будет мудрее обойтись без присутствия посторонних до поры, до времени. Может, обойдётся. Он же обещал девочке сохранить тайну.
Он сам держал её, когда ей доктор ковырялся в плече. Сам помогал извлечь пулю. Следил, как обрабатывали рану, как бинтовали. Отнеся её на постель самолично, Пётр гладил её милое заплаканное личико и шептал: «Лапушка, радость моя, потерпи, поболит немного и заживёт» И, укрыв одеялом на пуху предмет своих мрий, царь выставил караул. На пост заступил всё тот же глазастый солдат, что таскал ему воду и помогал держать Кэт. Строго настрого наказал никого не пускать. А доктору, чтоб не оказаться на дыбе велел прикусить язык. Тот согласно закивал. Он что дурак болтать. Пётр вернулся к Шереметьеву. Догорала ружейная трескотня. Над крепостью развивался белый флаг. Пётр улыбнулся: «Орешек наш!»
Подумав, как это по деликатнее сделать, предупредил собравшегося отправиться соснуть и откушать фельдмаршала, чтоб шёл в царский шатёр. Тот ничего не понял. Пётр рассердившись объяснил, что его, Шереметьева, он занял сам. Тот опять ничего не понял, но в третий раз переспрашивать не стал, а, обиженно поджав губы, потопал в царский шатёр. Прощай удобства и тёплое одеяло. Пётр, передохнул: «Вот и славно! И с этим, кажется, разобрались».
Сумерки, тянувшие за собой ночь, играли пожаром, кострами и фейерверками. Раскиданный под стенами лагерь гудел. Редко кто спал. Всех распирало от только что завершившегося боя. Варили еду, мясо и пили раздаваемую водку. А ещё рассказывали, рассказывали… Про мёртвых лежащих под стенами крепости и на улицах никто пока не поминал. Для этого будет завтра. Широко шагая Пётр с иронией косился на пленных, — те глядели ошарашено — удручённо. Дикари лапотники перемогли… Глаза царя горели: «Что не привыкли?!»
Меншиков завалился в шатёр фельдмаршала за старинной картой города, которую тот обещал ему предоставить. Несмотря на проведённый бой, он был чисто и модно одет. Рубашка бела, кружевное жабо. Расшитый золотом мундир только подчёркивал великолепное его телосложение. Сапоги сверкали и звенели шпорами. Пах духами на сто шагов. Красавец, щёголь да и только. Как будто и не взлетал он, пробивая себе дорогу шпагой и пистолетами по крутой лестнице. Как будто не рубился до пота и крови.
Пётр не предполагал такой ситуации, солдат растерявшись под его напором — не смог остановить. Голова-то одна и все её норовят снять. Любимец царя, как быть?… Велев высечь огня, светлейший нетерпеливо притопывал ножкой. Чиркнуло кресало о камень, затеплился огарок, по полотнищу мелькнули косматые тени. Меншиков вошёл и принялся осматриваться. Минуту — две внимательно изучал обстановку. Велел запалить ещё одну свечу. Не в темноте же искать. Приказ выполнили. Свеча пылала, но светлейшему было не до карты крепости, от высветившейся картины он потерял дар речи. На ложе Шереметьева, в его рубашке спала кудрявая черноволосая девушка. Немного бледная, но безумно красивая, она притягивала к себе с невероятной силой. Алексашка покрутил с трудом затянутой в намотанный шарф шеей. В растерянности шляпу задвинул на затылок. С лёгкой оторопью оглядел шатёр. Ничего особенного кроме вот этой картинки. «Баба!» — воскликнул поражённый он. «Вот так старый ворчун! Какую красавицу урвал». Опамятовался — в голос говорю. Минута, другая… Светлейший расплылся в улыбке: «Отнимем, не проблема». Разглядывал незнакомку без стеснения и не скрывая своего любопытства. Он прошёл хорошую жизненную школу и научился оценивать всё мгновенно и деловито. Понравилась, нет слов как. Где он её отхватил, старый проказник? Наверняка пленная… откуда ещё-то. Шведка не иначе. Меншиков заметался. Забрать и немедленно. На что она старику. Пребывает поди ж ты на вершине счастья. Но первый порыв прошёл и он, догадавшись спросить об обстоятельствах дела служивого на карауле, вызвал к себе.
— Откуда? — шёпотом проскрипел он, помогая себе руками. Он пытливо глядел на него ожидая объяснений сией загадки. На солдатском лице было написано всё то, что творилось в душе. А творилось там неладное. Служивый, испуганно слушавший с раскрытым ртом, промолчал, не солдатское это дело в душах знатных людей копаться. Меньшиков осерчал и послал того, куда махнул рукой. Но через минуту раздумал: «Стой, каналья!»
Топающий куда послали, а отправили его к выходу, служивый при этих словах, встал как вкопанный, остановил на светлейшим свои внимательные изображающие честный испуг глаза. Но Меншиков наседал. Солдат затравленно отбивался. Только безуспешно.
— Государь принёс. Велел никого не пускать. Ваша милость влетели… — бубнил тот извиняющимся тоном. — Головы лишусь… Шли бы вы отселя…
Потеря чужой головы его не огорчила, но сказанное служивым не обрадовало Алексашку и он пытливо смотрел на того, словно надеясь там прочесть что-то другое. Его трудно было чем-то удивить. А тут такой сюрприз. Такая обворожительная картинка на белоснежных простынях. И вдруг она начала расплываться. Он был готов к чему угодно, но только не к этому: «Государь!»
— Как Государь? Питер? — Он помрачнел. Его брови переломились от непривычного умственного усилия, а зрачки впились в служивого. Это восклицание было неосторожным со стороны светлейшего. Но представить невозможно какая путаница крутилась в его голове. Во истину чудны дела твои Господи!
Шокированный, тот некоторое время смотрел на Меншикова, потом, пуча глаза, мол, разве есть ещё какой, кивнул:
— Он самый… Пётр Алексеевич. Государь батюшка. Царь всея Руси… Запретил кого — либо пущать, а вы… трах — бах налетели… Вот что теперь?…
Слова служивого были встречены мрачным молчанием, казалось, Алексашка с сомнением обдумывает его нескладную речь, но это длилось недолго. Меншиков, оправившись от лёгкого обалдения, вновь стал самим собой. «То меня не касаемо…»- отмахнулся он от солдата. Алексашка легко откинул от себя мысль, что царь посчитал бы его поступок самым последним делом. «Семь бед, один ответ!» И с присущей ему энергией ринулся разбираться. Для этого требовалось напрячь голову и он её напряг. Но… в неё ничего проясняющего не пришло.
— Пошёл вон! — ни с того ни с сего разорался он на солдата, топнув для устрашения ботфортом. — Вон!
Ему никто не ответил. Лёгкая странная усмешка исказила солдатские губы. Прищуренные глаза прятали улыбку. Пятясь задом, солдат добрался до выхода. Меншиков, задержав на хитром служивом взгляд, пылал. Пусть попробовал бы кто мяукнуть, когда он сам не знал с чего сорвался на вопль. Нет, знал, так хреново он чувствовал себя тогда, когда не мог объяснить происходящее. Картину перед собственным носом, он объяснить не только не мог, но и не кумекал — что это? Служивый допятился до того, чтоб исчезнуть. Алексашка помучил подбородок. Его взгляд переместился на спящего ангела. Кто она, откуда? Лицо знакомо и нет… Припомнить точно не мог. Бестолковый разговор с караульным ясности не принёс. Сморщил лоб. Принюхался. В шатре пахло лекарством. Он обошёл ложе с другой стороны и споткнулся о кучу одежды. Поднял, рассмотрел… «О! — вскричал он с ужасом в голосе. — Неужели Николка? Чёрт возьми! Просмотрел…» Наклонился над женщиной и тут полог отлетел в сторону и в шатёр, отмеряя метровыми шагами пол, влетел Пётр. Вид у него был неприступный. Меншиков даже не успел распрямиться. Тот резко дёрнув усом грозно приказал: