— Мин херц! Мин херц! — хрипел Меншиков, не смея переступить порог шатра и нервно теребя шейный платок.
Пётр, чертыхнувшись и оставив поцелуй на её ещё горячем ротике, заторопился.
Выйдя гаркнул:
— Не ори, водяных разбудишь.
Денщик подал начищенные ботфорты и чистую рубашку с камзолом. Пётр натянул с помощью Алексашки всё это на себя и подставил руки под умывание. Вытерев лицо и руки полотенцем, кинул его денщику и, подозвав охранявшего Кэт солдата, дал распоряжение служивому насчёт девушки. Проделав всё это, развернулся к терпеливо топтавшемуся Меншикову. «Надо его спровадить куда-то», — решил для себя он и начал действовать. Но Меншиков не лыком шит мужик тёртый по делу и без него, тянул время. Не выдержав его прохлажданий, царь оставил мысль о завтраке и подтолкнул Алексашку:
— Иди чего ртом мух ловишь их здесь пропасть. Живот набьёшь, отравой.
— А завтракать не будем?… — канючил Меншиков.
— Я нет, а тебя кормить — время у меня нет.
Алексашка даже не смог выдавить из себя улыбку.
Денщик кричал вдогонку о завтраке, но Пётр только нетерпеливо махнул рукой. А Алексашка, заглядывая в глаза, тараторил:
— Мин херц, я весь в догадках. Какой-то ты…
Пётр гоготнул:
— Угадал?
Меншиков не жалеюче трахнул ладонью по своему лбу.
— Голову сломал.
Пётр, встав столбом, покрутил его парик. Рокотнул:
— Не врёшь, скрутил — таки с места. Вишь, как гуляет, туда-сюда… Аль, не велика для тебя потеря… Ты и без неё жить умеешь.
Алексашка став краснее варёного рака не знал, что подумать и, нарываясь на объяснение, ловил взгляд царя. Их глаза с царём встретились, но он так и не смог понять, действительно ли увидел в них весёлую улыбку, или то была злость. Со своей же стороны, Меншиков умудрился изобразить обиду. Но настаивать, не смел. Царь впервые не пускал никого в свою тайну. Пётр на миг остановился, всмотрелся из-под руки в дымившуюся крепость, перевёл взгляд на лагерь. Пушкари, выспавшись, начищали пушки. Драгуны суетились у коновязи. Дымили кухни. Солдаты мылись и стирались у воды. Мирное утро. О жаркой баталии напоминает пролом в стене, да запах гари и дыма. Были ещё и убитые. Их нужно было предать земле. Они честно выполнили свой солдатский долг перед Россией. Будут рассветы, будут тихие зорьки, но не встанут они из этой ставшей снова русской земли. Пётр вздохнул и направился к боту. Меншиков потопал следом. После сказочного обнаружения в образе царского писаря женщину Меншиков был не в себе. Это открытие настолько вывело его из себя, что теперь он не мог ни с аппетитом есть, ни сладко спать, ни заниматься делом. Чёрт возьми, он никак не мог оправдать себя. Проморгал. Упустил. У него даже не было никаких предположений на её счёт. Как мог просмотреть?! Осторожно спросил, чтоб провести разведку.
— Мин херц, ты с войском в обратную дорогу, а раненных здесь лечиться оставишь?
Он хотел спросить про женщину, но оставил на потом тот вопрос.
Пётр усмехнулся.
— Правильно мыслишь.
Алексашка только собрался с духом, чтоб продолжить разговор, но царь предупредительно поднял руку — помолчи.
Когда царь продолжил разговор удивился. Пётр повернулся в полуоборота и, не дав ему раскрыть рот, сказал:
— Отправишь её в свой дом. Понял?
У Меншикова вылезли на лоб глаза. Не ослышался ли. На лице тут же отразилось меняя краски потрясение и недоверие.
— Ко мне? В Москву? — почти выкрикнул он. Горячность придала дрожь его голосу. В голове понеслось: «Надоела, отказался… неужели подарит мне? А может быть всё не так опасно с той зазнобой, как я себе намалевал?» — Нет, действительно?
Царь посмотрел на него с любопытством.
— Конечно тебе. Ты ж у нас джентльмен. А настоящий джентльмен должен позаботиться о даме попавшей в беду, предоставить ей защиту, чтоб она чувствовала себя в безопасности и кров…
Не замечая опасного блеска в глазах царя, Меншиков, туша свет радости в своих глазах, неблагоразумно засуетился:
— Ну да… Конечно… Так и есть…
Только Пётр, остановившись и облокотившись на угол серого невзрачного здания, продолжая глядеть в его лицо, быстро опустил своего любимца с облаков на место.
— Не пускай слюни. Это пока ты здесь, — насмешливо произнёс он и пошёл дальше.
Меншиков не успел скрыть за улыбкой ужас: «Подразнил и отбирает».
— А потом? — таращился на него обмякнув Алексашка.
Пётр усмехнувшись, пошёл вперёд. Ответил не оборачиваясь.
— Вернёмся, я разберусь.
Меншиков даже не пытаясь спрятать разочарование, усмехнулся:
— Мин херц, ты в своём духе посадить на облако, а потом спихнуть…
Царь, недовольно поморщившись, посмотрел на него.
— Пошёл к чёрту! — сквозь зубы поцедил он. — Болтаешь много. Считай, за вчерашнее твоё геройство спускаю тебе то с рук. День-то сегодня какой. Виктория! Победа! Ладно. Гонца в Москву пошлите. Пусть порадуются.
Меншиков рисуясь, со скучающим видом лениво заявил:
— Уже…
— Сгинь с глаз моих!
На том и обмелел разговор. Пётр, удовлетворённо хмыкнув, обнял Алексашку за плечи, легко притянул к себе: «Ничего не скажешь, расторопен стервец! За что и люблю». Меншиков же чесал макушку. Горячность Петра доказывала кое — что. Как раз то, на что он подумал и что ему больше всего не нравилось. По — всему похоже, что Пётр любил её. Этого Алексашке только не хватало. Проморгать девицу, светлейший был посрамлён.
Орешек стал Шлиссельбургом. То есть ключ — городом. Улицы прибрали. Мёртвых похоронили. Навели кое — какой порядок. Успокоили жителей. Пётр прошёл по улицам. Постоял на башне. Посмотрел вдаль. Простор. Работы не початый край. А если не успеет сам, то кто встанет у руля России? На Алексея надежды нет. Слаб духом, ленив. Пробовал держать около себя. Ни в какую, под любым предлогом удрать. Дела по душе себе так и не нашёл. Во всём скучно ему. Болтается его тело и душа между праздной жизнью и одиночеством. Это не царь для России. Если б не пагубное влияние матери пытающейся настроить его против отца, может быть и сдвинулось бы с мёртвой точки. Но Алексей привязан к Евдокии и её родне. Тайно исподтишка, но общается. Да и это не всё. Очень похоже, что кто-то третий играет с Алексеем свою игру. Ведь Пётр старается, держит его около себя, пытается заинтересовать, а тот глух ко всему. Водит им сила, что мечтает свалить Петра. Катенька! Катерина должна подарить ему детей. Как знать, а вдруг среди них будет тот, кто продолжит его дело?!
Первое, что сделала, Кэт поднявшись с постели, это подошла к зеркалу, нашла расчёску и гребень и стала приводить в порядок свои растрёпанные волосы. Зеркало отражало не безусого солдатика или чумазого мальчишку, а девушку. Как Кэт давно хотелось ей вновь стать! Как она безнадёжно мечтала об этом! И вот серебро отражает пусть бледную, но милую мордашку. Она и Пётр — это безумие. Но именно это безумие называется её счастьем!
Вечером при подглядывании луны и развешанных ею фонарей из звёзд, он гулял с ней по лесу. Большая часть войск ушли в крепость. Шереметьев, Меньшиков все там. С ним небольшой отряд. Он специально остался здесь, чтоб побыть с ней подальше ото всех. Никому и на ум не падёт — гуляет государь со своим маленьким воспитанником. Она положила горячую ладонь на холодную руку Петра и шла вместе с ним по дорожке. Кэт была слишком смущена, чтоб поднять глаза. Он легонько сжимал её здоровую руку, и они не замечая шуршания под ногами, топтали опавшие листья. А в чаще он сделал шаг к ней и, протянув ладонь, подхватил девушку на руки и жарко, до безумия целовал. Не живая от счастья Кэт с трепетом принимала все его ласки. Опуская её на бревно рядом с огромным деревом, прятал в тепло своих рук и ворковал, ворковал… Кэт, виновато улыбалась, перебирая его кудри, неумело целовала. Пугала своя неопытность. «А вдруг я ему буду не интересна и он меня бросит поняв, что я не опытна в любовных делах?» Но надо решаться, раз он сходит рядом с ней с ума. Огонь от него пышет такой, что его пламя лижет её. Они сидят рядышком на поваленном дереве. Она гладит ладошкой ткань мундира на его груди и, набираясь решительности и смелости, кладёт голову на его плечо. Она больше не желала думать о том, в чём утопит её молва — в безвозвратных глубинах порока. Это только её жизнь и только её груз.