Будь я другим человеком, то и рта не посмела бы раскрыть.
— Да что ты! А как же, Ада… Ада, я все помню. Твой запах. твое тело, — язвительно растягиваю слова. — Вы со Стоцким ничем не отличаетесь. Разница в одном, он может купить все, что пожелает. А ты ничего, кроме как подбирать за ним. Мамочка была далеко не дура и понимала, что большим членом никого не удивишь, тем более не обеспечишь, — сказать сказала. О том, чем аукнется подобная грубость, подумала позже. Погибать мне, определенно, предначертано молодой и с гордым выражением на лице. Его я предъявляю, махнув барский жест рукой перед физиономией Северова, — Как закончишь, прибери за собой. Ты же связан со сферой услуг.
Пячусь трусливо, затем резким оборотом вокруг оси разворачиваюсь и устремляюсь внутрь особняка. Не успеваю. Тимур сильным хватом пережимает под ребра. Волосы на затылке путаются в его пальцы. Тянут кожу и вырывают у меня из горла шипение. Я как гадюка, которой перекрыли кислород, извиваюсь по скованным напряжением мышцам под его водолазкой. Пытаюсь изловчиться и расцарапать ему пресс. По итогу, ободрав пряжкой на ремне запястье — затихаю.
— В кого ты такая сука, мне итак ясно. Непонятно другое, откуда этот блядский гонор у шлюхи, — объятия до боли жесткие. Голос вкрадчивый и будто сколом льда проходится по слуховым мембранам, — Стой и смотри, пока я не разрешу уйти. Усекла, Белоснежка. Или еще раз повторить?
— Шизанутый мудак, — хриплю, а затем, извернувшись, бессильно приникаю лбом к его груди. Слезные железы жгут переносицу и выпускают наружу унизительные капли. Плачу громко. Чувство потерянности и беззащитности мутит рассудок. Сама не замечаю, как слабею. Безвольно замыкаю руки в кольцо на его шее, и он смягчает хватку.
— Комон, Каринка, что за дичь. Это всего лишь куча дерьма, от которого надо просто избавиться, — отразив подавленным тембром презрение, губами высушивает соленую влагу на моих щеках. Меня на краткий промежуток окатывает теплым и мягким волнением. Откуда ему взяться в страшной сказке, где Белоснежка так и остается спать в хрустальном гробу до конца существования. Совсем не понимаю. С огромным усилием поднимаю со дна утихшую ненависть.
Дергаюсь назад и отхожу подальше. Тимур продолжает неотрывно следить за мной. Подцепляет взглядом на крючок и расползается ироничной ухмылкой. Как же не подметить, сколь обманчива порой красота. Внешне Северов неотразим. Как Дориан Грей. Только тот прятал пороки на портрете. Тимур же скрывает истинное отражение под татуировками.
Абстрагируюсь, но коршуны неотвратимости рвут сердце на клочья. Стоцкий по приезду меня в порошок сотрет. Выкинет как беспородную шавку и к Ваньке, ни за что не подпустит.
Будь, что будет — мне уже все равно. Насрать на грядущую катастрофу. На Северова поливающего горючей смесью тряпье.
Сажусь на качели. Отталкиваюсь от земли. Жесткая спинка давит лопатки. А я отрешенно смотрю, как надо мной покачивается практически черное небо.
— Скажешь что-нибудь на прощание? — перехватив поручни, подает бутылку. Мазнув по этикетке Дэниэлса, возвращаю ему непокорный взгляд, украсив его факом.
Следующего за этим действия, никак не ожидаю. Соответственно реакция срабатывает с опозданием. Тимур, глотнув с горла, цепляет подбородок и просто вливает из своего рта виски, мне в рот.
Губы на губах, и алкоголь помеха. Перебивает его вкус. Глотательный рефлекс срабатывает четко, горло тут же жжёт от крепкого напитка. По телу диссонанс и рвется сумасшедший трепет. Какие — то нужные для самообороны атомы, покидают цепочки. Я массово рассыпаюсь, теряя стержень. Тепло с гортани протекает в желудок, заносит в организм ненужное расслабление. Тимур вжимается настойчиво, всей пятерней фиксируя скулы.
Целует поверхностно и недолго, лишь секунду. Успеваю расправить сжатые кулаки у него на груди. Промять, скованные в железные прутья мускулы, а затем оттолкнуть.
— Не смей. Меня. Трогать, — отплевываюсь и заношу руку, чтобы вознаградить пощечиной. Он отсекает. Напряжение в глазах такое, моргну и заплачу. Слёз с меня хватит. Тимур нарочито — медленно достает пачку сигарет. Ни слова, ни жеста на мой гневный вид. Вертит между пальцами упаковку, якобы, раздумывая.
— Трогать я тебя буду часто. Ты моя кукла, Каринка. Моя покорная сучка, а про Стоцкого забудь. Ему светит большой и кровавый пиздец, — равномерно распределив нагрузку во фразах, считывает произведенный эффект. Эффект разорвавшейся бомбы.
— О Господи! — непроизвольно восклицаю. Откровенно шокирует самонадеянность его заявления.