Логическим последствием учреждения этого газетного царства было избрание Гугенберга вождем национальной партий. В условиях "демократии" большая политическая партия не может существовать без печати, а о национальной печати Гугенберг с присущей ему откровенностью перед своим избранием заявил: "Национальная печать принадлежит мне, и она будет писать то, что мне угодно". Раз выбранный вождем национальной партии, Гугенберг немедленно превратил эту партию в политическое отделение своего концерна. Как он этого достиг? Очень просто. До избрания Гугенберга вождем партии и председателем Рейхс-ландбунда был Шиле (бывший тогда министром сельского хозяйства). На его место Гугенберг посадил Гольдакера, одновременно являющегося членом правления "Уфа" и получающего большие тантьемы. Во главе отдела печати партии был поставлен также гугенберговский человечек, которому одновременно дана была хорошо оплачиваемая должность в Тель-Унион. Гугенберг стал покрывать из своих "личных средств" все расходы по содержанию аппарата партии. Эти его. личные средства — средства солидарных с ним промышленных организаций, но деньги шли через его руки.
Для того, чтобы сместить Гугенберга, руководство национальной партии должно было уплатить свыше двух миллионов марок долгов. Где взять такие деньги, если обладающие такими суммами члены партии солидарны с Гугенбергом?
Поэтому Гугенберг остался совершенно непоколебимым, когда в его партии началась фронда и из нее ушла группа Тревиранус-Шиле.
Гугенберг просчитался в одном: он не рассчитал, что представители германских аграриев не удержатся от участия во власти, как только им будет дана возможность набить правительственными субсидиями карман. Было бы бессмысленно с точки зрения Гугенберга сопротивляться этому стремлению прусских аграриев, которые уже при правительстве Брюнинга завопили: "жрать хочу". К этой "жратве" Брюнинга — Шиле — Тревирануса Гугенберг своих аграрных друзей подпустил, рассчитывая, что в конечном итоге кормежка аграриев пойдет ему на пользу, поскольку она вызовет дальнейшее ожесточение широких народных масс, обострение классовой борьбы, которую Гугенберг приветствует, ибо считает, что в условиях обостренной классовой борьбы он является тем стержнем, вокруг которого обязательно должны собраться все те, которые в решительном классовом бою будут отстаивать существование буржуазной Германии. Но он не рассчитал, что логическим продолжением правительства Брюнинга должно быть правительство Папен-Шлейхера, восстановившее политические прерогативы аграрного класса, как класса, правящего во имя финансового капитала, как такового.
Здесь развитие пошло мимо Гугенберга, и самая логика этого развития (политическое саморазоблачение аграриев) ослабила позиции Гугенберга в фашистском правительстве Гитлера.
Схема Гугенберга, поддерживавшего национал-социалистов, была очень тонка, но, как известно, где тонко, там и рвется. Он считал, что национал-социалисты должны давать те несбыточные обещания, которых он давать не может, и этими несбыточными обещаниями взрывать революционный фронт изнутри, т. е. парализовать его сопротивление установлению диктатуры Гугенберга. Уже на Гарцбург-ском съезде можно было спросить, кто того обманывает: Гугенберг национал-социалистов или национал-социалисты Гугенберга. На поверку вышло, что национал-социалисты обманули Гугенберга; Гарцбургский съезд и временное соглашение с Гугенбергом нужны были им, чтобы через Гугенберга сблизиться с другими представителями монополистического капитала и верхушками рейхсвера, старой армии и старой бюрократии. Как только Гугенберг сыграл свою роль маклера и церемониймейстера при дворе его величества монополистического капитала, национал-социалисты дали понять Гугенбергу, что не может быть и речи, чтобы Гугенберг и его партия были гегемонами контрреволюционного фашистского лагеря. Гугенберг хотел быть вождем, а стал лишь одним из служак фашистского лагеря. В речи на съезде руководителей национальной партии (в июне 1932 г.) Гугенберг признал этот факт своего поражения, подчеркнув, что "националистов отделяют от национал-социалистов глубокие экономические противоречия". "Если национальная партия, — говорил он. — не станет сильным фактором в лагере национального большинства (т. е. фашистском лагере), то последует очень опасное для Германии развитие положения… Опасность в нераздельном господстве национал-социалистов". Было ясно, что Гугенберг боится последствий своей политики. В связи с этой речью Гугенберга в печати появились разоблачения, свидетельствующие о том, что Гугенберг тщетно добивался свидания с вождями национал-социалистов для восстановления единого гарцбургского фронта. При этом выяснилось, что национал-социалисты не нуждаются больше в Гугенберге, что он, с их точки зрения, уже выполнил свою политическую функцию при подготовке фашистской диктатуры, т. е. перевел благополучно разочарованные "демократической" республикой массы мелких буржуа из национальной партии к национал-социалистам и, как указывалось выше, сыграл роль офицера связи между национал-социалистами и монополистическим капиталом. Мысль Гугенберга о возможности осуществления диктатуры без демагогических обещаний массам оказалась на поверку неосуществимой. Гугенберг был заранее поэтому обречен играть при учреждении такой диктатуры не первую роль, а одну из вторых, впрочем, достаточно важных ролей.