В этом своем гарцбургском выступлении Шахт не скрывает своего разочарования Америкой, которую он обвиняет в "капиталистическом эгоизме" и целиком переориентировывается на "выход из положения исключительно с применением внутренних средств", т. е. путем беспощадного наступления на жизненный уровень трудящихся. Однако Шахт не сразу становится приемлемой фигурой для национал-социалистического лагеря. Слухи о вступлении Шахта в национал-социалистическую партию дементируются этой партией. Геббельс пишет в своем "Ангриффе", что "Шахт является уполномоченным известных финансовых групп, которые держат нацию за горло". В другой раз Шахту была дана характеристика, что "он датский еврей и изолгался до того, что сначала он выступал в пользу планов Дауэса и Юнга, а затем написал книгу против этих планов". Наконец, в национал-социалистической печати было официально заявлено, что "выступления Шахта говорят многое, что не могло бы быть лучше формулировано национал-социалистами, но он представитель того финансового мира, который обречен на гибель". Словом, было ясно, что Шахт стучался в двери Гитлера, но ему долго их не открывали.
По мере того, как сам Гитлер все больше становился доверенным лицом того самого монополистического капитала, которому с самого начала беззаветно служит Шахт, стали, однако, расти шансы Шахта на то, что и Гитлер откроет ему свои двери. Никто не смеет больше называть в национал-социалистической печати Шахта "датским евреем". Наоборот, он считается уже финансовым гением грядущей фашистской диктатуры. Шахта привлекают уже в качестве не то эксперта, не то советника при совещаниях фашистской головки и в день прихода Гитлера к власти Шахт находится в "Кайзергофе" среди победителей. Его затем назначают президентом государственного банка и опять отправляют в Америку за новыми кредитами, хотя Шахт до прихода национал-социалистов и размахивал кулаками насчет необходимости жить только внутренними ресурсами страны.
Об этой необходимости он особенно распространялся в своем последнем произведении "Основы германской экономической политики", которое является пространным изложением программы Шахта в предвидении прихода к власти "национального" правительства. Шахт считает предпосылкой здоровой экономики и хозяйственного процветания "национальное возрождение умов", как оно, мол, и началось в Германии за последние годы, т. е. учреждение фашистской диктатуры. Свою мысль Шахт объясняет весьма точно: он считает, что германский народ после войны имел слишком высокий жизненный уровень. Иначе говоря, "национальное возрождение", т. е. рост национал-социалистического движения имеет целью снижение жизненного уровня широких масс. Усиление германской задолженности Шахт и объясняет исключительно повышением (!) потребления в Германии, между тем как для повышения потребления не были созданы предпосылки ценой жертв и лишений. Шахт, как мы видим, все принесенные германскими массами жертвы и все лишения германских трудящихся просто не принимает в расчет. Ему их мало!
Применяясь к национал-социалистической фразеологии, Шахт не хочет признавать "обычного противопоставления капитализма социализму". "Надо воспитать народ в религиозном и национальном мировоззрении" и тогда можно будет достигнуть того, что польза одиночки будет приспособляться к нуждам всего народа и общества. Для крупного экономиста это как-то слишком примитивно "идеалистически". Это наводит на мысль, что такие идеалистические установки преподносятся исключительно трудящимся массам. Действительно центр тяжести всего "послания германскому народу", ибо таков подзаголовок книжки Шахта, заключается в утверждении, что рабочие поступали неправильно, "пытаясь практическими средствами добиться повышения зарплаты" в то время, "как люди должны быть товарищами". В этом смысле национал-социалистическое движение и воспитывает германский народ или, как говорит Шахт, "одухотворяет" его.