Объявить настоящую борьбу против Версаля — значит организовать национально-освободительное движение в Германии, значит активизировать те самые революционные силы, разрушить которые ставит себе целью фашистская диктатура и в первую очередь Герман Геринг. Если в эпоху так наз. освободительных войн, т. е. войны Пруссии против Наполеона можно было использовать народно-освободительное движение в империалистических целях прусско-германской буржуазии, а затем отказаться после победы над Наполеоном от каких бы то ни было внутриполитических выводов, то в нашу эпоху империалистических войн и пролетарской революции — это понимает даже своим полицейским умом Герман Геринг — такого опыта повторять нельзя. Если уже в полуфеодальной затхлой обстановке Пруссо-Германии начала XIX столетия национально-освободительные лозунги привели затем, хотя и через 30 лет, к революции 1848 г., то наша эпоха знает совершенно другие темпы и сроки. Кроме того, при национально-освободительном движении 1813 г. мобилизовались широкие круги средней буржуазии, и революция 1848 г. была возмущением бюргеров, по отношению к которым не выполнил своих обещаний феодальный класс прусских помещиков. Но прусские феодалы и германские торговцы быстро поладили между собой, как только в революцию попытался активно вмешаться рабочий класс. Барон Штейн и Гарденберг, национальные герои эпохи освободительных войн, могли пользоваться безнаказанно революционной фразеологией при организации сопротивления Наполеону, ибо подлинные народные массы за ними не шли, и они не боялись вызывать духов, ибо заклинания до духов не доходили. Деятели этой эпохи, на которых любят так же, как и на старого Фрица, ссылаться национал-социалисты, могли позволить себе роскошь быть якобинцами, ибо у них не было санкюлотов. Геринг же знает, что в Германии теперь имеется многомиллионная армия санкюлотов, и он даже знает, что фашистская диктатура, призванная финансовым капиталом в обстановке жесточайшего мирового кризиса сохранить его сверхприбыль за счет дальнейшего ограбления трудящихся и дальнейшего понижения жизненного уровня широких масс, автоматически увеличивает многомиллионную армию германских санкюлотов. Поэтому Герман Геринг никак не может быть якобинцем. Да это ему и и в голову не приходило!
Про национал-социалистов, восстановивших в Германии целиком и полностью власть воинствующей контрреволюции, никак нельзя, конечно, сказать, что они, как французские Бурбоны, вернулись к власти в повозках иностранцев. Но несмотря на всю антиверсальскую фразеологию, национал-социалисты, как и Бурбоны, вынуждены из боязни мобилизации собственных народных масс искать поддержки за рубежом своей собственной страны именно в тех империалистических кругах, которые являются творцами и владельцами версальской системы. Геринг должен был пойти на поклон к французскому послу. В клубке бесконечных противоречий и игры краплеными картами и чудовищно-извращенными понятиями Герингу не остается ничего иного, как чисто полицейским механическим методом увязать внутриполитическую установку национал-социализма на борьбу внутри страны с внешнеполитической установкой на антисоветский блок. Вся программа национал-социализма руками Геринга сводится к нарочито-простой формуле о борьбе с большевизмом. Из этой формулы Геринг предлагает вычитать решительно все, что сказано в знаменитых 25 пунктах национал-социалистической программы, объявленной, как известно, не подлежащей никаким изменениям. Герман Геринг больше всего с точки зрения сохранности фашистской диктатуры боится, как мы знаем, провала в действии. Единств венная активность, которую он может проявлять, идет, естественно, поскольку даже жалкое идеологическое содержание своей собственной программы он презрительно отвергает, по линии разгрома и погрома. Внутри Германии против революционного движения, вне Германии — против Советского Союза под видом борьбы за восстановление германской великодержавности, т. е. уничтожения Версаля обходным путем. Но ведь Геринг все-таки только министр полиции, человек, которому буржуазией поручено "тащить и не пущать". Герингу мало дано, но с него много спрашивают. В этом противоречии отнюдь не личная трагедия Геринга. В этом — трагедия германской контрреволюции и германского империализма новейшей формации и в этой трагедии залог их гибели, как залог позорнейшего провала самого Геринга. Быть может, сознавая это, Геринг готовит себе линию отступления в поддержке монархических течений в Германии. Он себе несовсем ясно представляет, кто и каким образом может стать "обожаемым монархом", но великолепно учитывает те шансы, которые в руководящих кругах германской буржуазии может иметь монархически-военная диктатура в случае провала диктатуры Адольфа Гитлера.