Гитлер обнаружил при назначении Геббельса на этот важнейший в партии пост большое знание людей и понимание их качеств. "Глубокоуважаемый и дорогой Адольф Гитлер, — писал Гитлеру после бамбергской встречи руководителей партии Геббельс, — Я столькому научился от вас. Вы мне по-товарищески показали столь новые пути… Ведь у нас есть люди. Призовите их. Или еще лучше просто позовите их, одного за другим, если тот или другой покажется вам достойным такого призыва… Тогда пусть настанет день, когда все будет уничтожено, когда чернь будет бушевать, кричать и неистовствовать вокруг вас: "Распни его". Мы станем тогда вокруг вас железной стеной и будем взывать в песнопениях: "Осанна!"
Уже из этих слов видно, что в Иосифе Геббельсе мы имеем в национал-социалистической партии прежде всего литератора. Действительно, нынешний министр пропаганды является тем, что в "Романишес кафе", в котором в Берлине собирались литераторы, артисты, поэты и критики, называется "непризнанным гением", и, как приличествует непризнанному гению, Геббельс прежде и раньше всего страдает манией величия (недаром в просторечьи "Романишес кафе", между прочим, называется "Кафе Грессенван") и затем до болезненного тика мечтает об овациях толпы, — решительно все равно какой. День своего величайшего триумфа, час своего торжества Геббельс пережил отнюдь не в тот момент, когда он вместе с другими вождями своей партии с балкона гостиницы "Кайзергоф" принимал факельцуг гитлеровцев и штальгельмцев. Нет, он пережил этот пресладкий час славы и господства над толпой тогда, когда он с крыши автомобиля управлял демонстрацией протеста против постановки в театре на Ноллендорфплатц фильмы "На западе без перемен". Какое сладостное чувство видеть, как тысячи людей по его указке громят кино, не впускают туда зрителей, как шикарно одетые дамы разбегаются из кино-театра, ибо там выпустили из клеток белых мышей, как скромно и даже бедно одетые рабочие не могут пробраться в это же кино, хотя у них есть купленные за свои кровные гроши билеты, ибо "республиканский" министр внутренних дел Вирт не решается пустить в ход свою полицию против фашистских банд Геббельса, а лишь восстанавливает порядок на площади, мешая публике принять меры самозащиты против хулиганов! Деклассированные элементы визжат и улюлюкают, банды Геббельса играют на самых невероятных инструментах: получается парламентская обструкция, вынесенная на улицу и помноженная на разгоревшиеся страсти обострившейся до последнего предела классовой борьбы, в которую Геббельс вводит элементы погрома. Как здесь не трепетать от радости, не чувствовать себя не то Савонаролой, не то не менее известным монахом Бонавентурой, с которым фашистского оратора уже начинают тогда сравнивать всякие "объективные" демократические борзописцы.
Кто знает, если бы эти "публицисты" и "критики" более мягко обошлись с Иосифом Геббельсом, автором освистанных драм и никем не прочитанных романов, то, быть может, Иосиф Геббельс никогда и не стал бы национал-социалистом. Геббельс родился в 1897 г. в одном из провинциальных городков Рейна (Рейдте). Отец его, богатый кулак, почти помещик, дает сыну не только среднее, но и высшее образование. Больной, неспособный ни к ведению сельского хозяйства, ни к военной карьере, Геббельс изучает историю, философию, филологию и историю литературы в целом ряде университетов (Бонн, Фрейбург, Вюрцбург, Мюнхен, Гейдельберг, Кельн и Берлин видят его студентом). Он не видит настоящей, полнокровной жизни: литература не является для него преломлением жизни, а наоборот — жизнь он видит исключительно сквозь призму литературы. Недаром он был учеником Гундольфа, известного биографа Шекспира и Гете, исследователя германского романтизма. У Геббельса изучение романтиков причудливо переплетается с почти болезненным преклонением перед Достоевским. Так оно и должно было быть: будущий вождь берлинских национал-социалистов должен был стать поклонником автора "Бесов". Федор Михайлович хотел в этом романе дать чудовищно карикатурное изображение революционного движения. В эпилептическом ясновидении дал он в проекции на эпоху империалистических войн и пролетарской революции жутко реалистическое, почти натуралистическое изображение фашизма. Геббельс великолепно мог бы быть одним из героев "Бесов", хотя бы бессмертным в своем роде если не Ставрогиным, то Петром Степановичем Верховенским на берлинский лад. Геббельс сам признает в одном из своих "произведений", что его осенила следующая фраза в посредственной драме "Гнейзенау" Вольфганга Гете: "Дай нам бог цели, все равно какие!" Если Архимед искал точки опоры, чтобы перевернуть мир, то Геббельс, этот типичный выскочка-мещанин, искал лишь идейки для приложения своих талантов. В политику он спасся от неудач в литературе; политиком-пропагандистом, агитатором он стал потому, что решил на одном из поворотных пунктов своей жизни, что говорить легче и безопаснее (по линии безопасности от критического анализа и уничтожающего рассмотрения на досуге своих собственных идей), чем писать. Недаром именно Геббельс где-то отметил, что его национал-социалистическая партия выросла не усилиями журналистов, а своих ораторов. Геббельс даже поясняет свою мысль: литература и журналистика, говорит он, не могут быть примитивными. Но словесная агитация может и даже должна быть обязательно примитивной. В своей очень занятной книжке полуавтобиографического характера "Борьба за Берлин" Геббельс пишет: "Нашу агитацию ругают примитивной и лишенной всякого духовного содержания. Но при этой жестокой критике исходят из совершенно неверных предпосылок. Конечно, национал-социалистическая пропаганда примитивна, но ведь и народ мыслит весьма примитивно. Агитация нарочито упрощает проблемы, она сознательно срывает с проблем всякие покровы и привходящие обстоятельства для того, чтобы приспособить их к образу мышления и горизонту народа". Любопытно, что в этом контексте Геббельс щеголяет тем, что его ораторское искусство не только демагогично, что оно грубо и цинично, и Геббельс с помощью очень популярного словечка берлинского жаргона "благородная чепуха" ("эделькватч") издевается над всеми ораторами, Пытающимися внести в свои словоизвержения известное изящество.