Зеверинг был логичен в своей политической установке. Предав политические интересы рабочего класса, он предавал и его экономические интересы. Раз взяв курс на политически сильную буржуазную республику, Зеверинг стремился, чтобы эта республика была „социально здоровой“, т. е. экономически сильной. Форма и содержание должны гармонировать.
Именно поэтому Зеверинг очень охотно брал на себя роль третейского судьи в грандиозных социально-экономических схватках труда с капиталом; во всех своих решениях вплоть до своего знаменитого решения, ликвидировавшего конфликт в металлургической промышленности в 1928 г. в пользу предпринимателей, Зеверинг фактически продолжал свою работу, начатую билефельдским соглашением: выдачей обещаний, которые затем не выполняются, дискредитированием профсоюзных организаций (даже организаций реформистских) он разлагал рабочее движение, отводил удары революционного движения, предназначавшиеся германскому капитализму, а в толковании Зеверинга — Германской республике. Ибо Зеверинг не хочет мыслить демократическую республику иначе, как с определенным капиталистическим содержанием. Недаром еще в 1921 г. Зеверинг объявил себя солидарным с экономической программой Стиннеса, назвав его одним из самых выдающихся людей Германии (речь в прусском ландтаге). Потом он тоже самое говорит о других представителях германского капитализма.
Известно, что Зеверинг, закончив свое дело создания прусской полиции, удалился на покой. Было совершенно очевидно, что он вернется к активной политической деятельности, как только германская буржуазия сочтет необходимым, ввиду нового нарастания революционного движения, поручить „управление государством“ во всегерманском масштабе социал-соглашателям. Так оно и произошло: при образовании в 1928 г. общегерманского коалиционного правительства Зеверинг получает портфель министра внутренних дел и остается таковым до конца марта 1930 г. После небольшой „передышки“ Зеверинг снова берет на себя руководство прусским министерством полиции.
В этой роли Зеверинг — классический социал-фашист у власти, создающий объективные условия и аппарат для откровенной буржуазной диктатуры.
В свете субъективного предательства Зеверинга, оформившего в первомайские дни 1929 г. свой социал-фашизм, становится понятной вся политическая деятельность Зеверинга до этих событий… Как в 1921 г., он, чувствуя, что в Средней Германии нарастает очередная революционная вспышка, провоцировал восстание, так в 1929 г. он чувствует, что во всей Германии становится душно, что германской буржуазии эпохи капиталистической рационализации и стабилизации „нехватает атмосферы“. В 1929 г. Зеверинг надеется, что лопнет общегерманский нарыв. Первомайские события были в политической концепции Зеверинга лишь прелюдией. За ними последовало автоматическое запрещение Союза красных фронтовиков в общегерманском масштабе. Но германский рабочий класс не пошел на эту провокацию в национальном масштабе. Повторение опыта средне-германской провокации 1921 г. не удалось. Германский рабочий класс ограничился оборонительной тактикой, но эта оборонительная тактика была проявлена в Берлине на баррикадах. Таким образом, берлинские события мая 1929 г. показали Зеверингу, что германский рабочий класс и его коммунистическая партия не только политически настолько созрели, что совершенно точно и верно учитывают все политические ходы Зеверинга, но что они одновременно подымаются на высшую ступень политической борьбы.