Была ли определенная программа у Отто Брауна? Нет, по той простой причине, что Отто Браун не видит революционного выхода из версальского положения Германии, но и не желает жить в этом версальском положении, что придавало всем его высоко-политическим выступлениям патриотически-шовинистические нотки, несколько раз доставлявшие затруднения имперскому правительству в его политике „примирения и выполнения“. Не имея никакой установки, Браун именно поэтому имеет оправдание своему упорству в желании сохранить власть любой ценой, вопреки всему. Другие социал-фашистские политики, чтобы сохранить или получить министерские портфели, должны были отказываться от остатков своих убеждений, ренегатствовать, что называется, до-отказа. Отто Браун никогда не был в таком незавидном положении. Он, как некогда Мак-Магон, повторяет: „Я здесь, и здесь я остаюсь“. Но этот социал-фашистский Мак-Магон мог повторять свою гордую формулу только до того момента, как ему стало ясно, что германская буржуазия отказывается от услуг социал-фашистов на командных постах и прогоняет всех владельцев теплых местечек в оппозиционную переднюю. Теперь известно, что „некоронованный король Пруссии“ весьма секретно, самым келейным образом предлагал канцлеру Брюнингу занять свое место прусского премьера не потому, что у Брауна нервы не выдержали, а просто потому, что, говоря словами „Форвертса“ (20/XI 1932), он понял, что „время ответственного участия социал-демократии в правительстве решительно прошло“.
Выдержка Отто Брауна была вплоть до его низвержения Папеном необычайна. Когда в Германии произошел последний кризис „большой коалиции“, и народная партия вышла из состава правительства, ждали такого же кризиса в Пруссии. Осторожные стратеги требовали от Брауна, чтобы он нежно-осторожно обращался с прусскими министрами, членами народной партии. Браун, напротив, вскрыл нарыв и обратился к министрам народной партии на заседании правительства с провокационным вопросом: правда (ли, что вы, мол, выходите из правительства? Ответ мог быть только утвердительным. Браун назначил тогда немедленно новых министров, своих надежных человечков. Получился своеобразный парадокс: в Пруссии пало правительство „большой коалиции“, чтобы уступить место „левому“ веймарскому правительству. Отто Браун подражал в данном случае своему знаменитому предшественнику Отто Бисмарку, который любил говаривать: „Создайте мне факты, идеологию под них подведут профессора“.
Принципы? Убеждения? Восторженный биограф Отто Брауна (см. № 14 социал-фашистского журнала „Государство принадлежит вам!“) поучает нас: „Кто несколько десятков лет стоит в самой гуще партийной борьбы, тот в конце концов становится толстокожим. Прусский министр-президент имеет очень толстую кожу“. Действительно, стоило, несмотря на отвратительную акустику прусского ландтага, пойти разок туда и посмотреть, как Отто Браун реагирует на выпады своих противников справа и слева. Его монументальная фигура не выражает во время возгласов возмущения никакого волнения. С коммунистами он готов всегда рассчитаться вне парламентского зала с помощью полицейских дубинок. А противники справа? Его биограф утверждает: „Его положение своеобразно. Ведь то старое пруссачество, которое публицистически и политически так страстно с ним борется, все-таки чувствует в нем кусок своего собственного тела, свою собственную кровь“. Куттнер цитирует в своей книжке (стр. 6) отзыв „консервативного помещика“ об Отто Брауне: „У вашего министра только один недостаток: он должен был быть членом национальной партии“. Биограф Брауна в восторге от того, что прусский министр-президент, „в котором социал-демократическая партия имеет человека, самым лучшим образом олицетворяющего реалистическую волю к власти“, что Отто Браун „кенигсбергское дитя, никогда не кокетничающее с Кантом, которого он никогда не читал“. Действительно, категорический императив Канта сводился у Отто Брауна к решительному стремлению удержать для своей партии и своих товарищей тысячи теплых местечек.
В борьбе за прусские „позиции“ Отто Браун не знал сдерживающих стимулов. Он, если это нужно, нарушая все традиции, вступал в полемику с имперским правительством (после падения большой коалиции в 1928 г.), выступал по радио в качестве партийного оратора (во время всенародного голосования в Пруссии в 1929 г.), проводил законы в нарушение конституции и всяких парламентских обычаев для того, чтобы закрепить за собой в Пруссии министерский пост. Биограф Брауна, которого мы уже цитировали, при этом замечает, что Брауна за его выступления и мероприятия можно сколько угодно критиковать, поносить и ругать; он, мол, никогда не обижается, считая, что в политической борьбе допустимы все средства, поскольку идет речь о весьма материальных, весьма весомых вещах, где нет места всяким иррациональным понятиям, вроде понятия о чести. Но есть один пункт, где нельзя безнаказанно затронуть честь прусского министра-президента, — это его охотничья честь. „Если обидеть его охотничью честь, сказать, что он некорректно ведет себя на охоте, он не даст себя в обиду, он подаст в суд. Не политик, не государственный муж, а охотник вчинил в Пруссии в лице Отто Брауна несколько десятков судебных процессов об оскорблении и выиграл их. Это отличительная черта его характера. Она показывает, до чего крепко Отто Браун привязан к природе“. Комментарии излишни: один из столпов германского социал-фашизма не обижался, если его называли палачом рабочего класса, если его обвиняли в том, что тысячи рабочих совершенно безвинно пали жертвой полицейского произвола (например, известный первомайский расстрел 1929 г. в Берлине). Он не обижался, когда его обвиняли в том, что он нарушает все правила политической борьбы, чтобы сохранить за собой и своими товарищами министерские кресла и более скромные местечки. Но Отто Браун обижался и подавал в суд, если его обвиняли в том, что он в неуказанный законом срок застрелил несколько зайцев. Кажется, Бисмарк тоже так поступал из весьма политического убеждения, что у ответственного ставленника капитала, идущего в бой с таким решительным врагом, как рабочий класс, должны быть хоть какие-нибудь симпатичные черты. Недаром Отто Браун по охотничьему участку являлся ближайшим соседом президента и фельдмаршала Гинденбурга. Недаром президент и министр-президент несколько раз обменивались комплиментами по поводу охотничьих успехов и недаром про них обоих в Берлине в канцеляриях рассказывали, что нет такого политического события, которое заставило бы их вернуться с охоты.