Ибо в те дни 1924—27 гг. Яков Гольдшмидт и Рудольф Гильфердинг были не только неразлучными друзьями. Они просто дополняли друг друга. Один олицетворял „стабилизированную“ Германию, другой подводил под эту стабилизацию идеологическую базу, направлял свою социал-демократическую партию так, чтобы убаюкивать иллюзиями германский рабочий класс, германские народные массы, на которые монополистический капитал взваливал все тяжести „стабилизации“ и капиталистической рационализации. Дайте, мол, германскому, „организованному“ капитализму справиться со своими основными задачами и тогда в окончательно стабилизованной Германии наступит почти райское житье и для широких масс, а в первую очередь для германского промышленного пролетариата. Ведь в рамках именно репарационной политики германская промышленность должна была, по мысли Гильфердинга, завоевывать все новые и новые рынки, ее прибыли должны были расти на стабилизационных дрожжах до неимоверных размеров и уже само собой разумелось, что из этих жирных доходов монополистического капитала, из его сверхприбылей должны были сыпаться и для рабочего класса отнюдь не только крохи с барского стола, а прямо-таки манна небесная.
Можно подумать, что мы преувеличиваем. О нет, это — только в несколько упрощенной форме то, что писал и публично говорил тогда вождь германской социал-демократии Рудольф Гильфердинг. Правда, при публичных выступлениях он несколько себя сдерживал. Отнюдь не потому, что он считался с настроениями рабочих, а исключительно потому, что он боялся, что такими высказываниями в публичных выступлениях он откроет секрет германского неоимпериализма, германского „стабилизованного“ капитализма перед репарационными кредиторами Германии, что политики и финансисты стран Антанты, победившей Германию в мировой войне и навязавшей ей Версальский договор, слишком рано заметят, что Германия быстро восстанавливает свое экономическое могущество. Но зато в частных разговорах Рудольф Гильфердинг не знал пределов своему восторгу. „Вы не знаете, на что способен германский капитализм после того, как ему дали наконец возможность организованно и систематически работать, — говорил вождь германской социал-демократии. — Все то, что вы там в Советском Союзе сделали на поприще восстановления промышленности и развития сельского хозяйства — детские шутки по сравнению с тем, что мы сделаем в Германии“.
Даже когда мы в Союзе закончили восстановление народного хозяйства и приступили к его реконструкции на социалистической основе, когда начались работы по составлению пятилетнего плана, Гильфердинг продолжал смотреть свысока на всех советских людей, которым приходилось с ним так или иначе встречаться: пигмеи, мол, которые копошатся в то время, как он, Гильфердинг, участвует в работе и борьбе титанов. Только одни заботы были у Гильфердинга: как бы развитие германской промышленности не пошло слишком быстро, как бы Германия не попала в катастрофическую полосу грюндерства, как в восьмидесятых годах прошлого столетия, когда взысканные с Франции контрибуционные пять миллиардов оросили германское народное хозяйство золотым дождем.
Автор „Финансового капитала“ даже среди социал-фашистов был в эти „стабилизационные“ годы особенно ревностным служакой финансового капитала. Германский имперский канцлер Штреземан в свое время (в бытность Гильфердинга министром финансов коалиционного правительства в 1923 г.) жаловался английскому послу Дабернону, что „этот левый социалист имеет слишком слабые руки и он не умеет заставить буржуазию платить налоги, что ускоряет падение германской марки“. Гильфердинг не хотел и не мог диктовать своей воли германским капиталистам. В биографии Штреземана, написанной известной журналисткой, Антониной Валентин, можно прочесть замечательное описание беспомощности социал-демократического министра финансов Гильфердинга, в буквальном смысле слова утопавшего в кучах бумаг (докладных записок, проектов законов и другой бюрократической дребедени), которыми забрасывали его старые чиновники министерства, ибо Гильфердингу, конечно, и в голову не приходило сделать хотя бы попытку сменить аппарат своего министерства. Валентин, конечно, не указывает главной причины этого неумения овладеть аппаратом, неумения, получающегося от нехотения, но она указывает на одну из причин, когда она говорит о всеразъедающем скептицизме Гильфердинга. Этот скептицизм, как мы видели, не касается шансов и талантов „организованных“ капиталистов, но немедленно вступает у Гильфердинга в действие как только речь заходит о необходимости оказать давление на этих капиталистов в пользу масс или же о необходимости или неизбежности замены „организованного“ капиталистического строя строем социалистическим.