Особенно выдающуюся роль Шейдеман играл, как известно, в последние месяцы мировой войны, когда стало очевидно, что все карты германского империализма биты и что мировая война им проиграна. Шейдеман теперь признает, что пресловутый парламентский кабинет принца Макса Баденского был комедией, в которой социал-демократы играли весьма жалкую роль. Из воспоминаний Шейдемана явствует, что парламентские статс-секретари, в том числе социал-демократические, не знали важнейших решений и высоко политических мероприятий канцлера Макса Баденского. Так, например, тексты исторических нот Вильсону им стали известны лишь после отправки адресату. Социал-демократам была Людендорфом отведена одна только роль: они должны были влиять на массы, чтобы те не поняли слишком рано, что Людендорф проиграл свою игру. Социал-демократы исполняли порученное им задание действительно не за страх, а за совесть. Они боролись против надвигающейся революции до самого последнего момента. Недаром Шейдеман заявляет в своих воспоминаниях, что Эберт ненавидел социальную революцию, „как грех“. Из воспоминаний Шейдемана совершенно ясно, что социал-демократы не только спасали по мере своих сил и возможностей буржуазный строй, — это всем известно, — они спасали, в буквальном смысле этого слова, вильгельмовскую монархию. В этом смысле весьма интересны разоблачения Шейдеманом роли, которую играл в критические дни исторической осени 1918 г. тогдашний вождь германской социал-демократии и будущий первый президент германской республики Фридрих Эберт. Совершенно ясно, что Эберт до последнего момента, уже даже тогда, когда волна революции перекатилась через головы социал-демократических вождей и массы вышли на улицу, надеялся, что ему удастся спасти трещавший по всем швам трон Гогенцоллернов. До сих пор во всех социал-демократических изображениях ноябрьских дней 1918 г. решающий момент падения монархии изображался так, что 9 ноября 1918 г. явилась к Максу Баденскому депутация социал-демократического ЦК во главе с Эбертом и потребовала от последнего императорского канцлера передачи всей власти социал-демократам, как представителям восставших рабочих масс. Шейдеман вносит в это олеографическое изображение рождения германской республики весьма значительную поправку: он говорит, что впоследствии выяснилось, что эта „историческая“ сцена была лишь повторением того, что было условлено между двумя беззаветными служаками вильгельмовской монархии — Максом Баденским и Фридрихом Эбертом. Макс Баденский, пожалуй, как это ни странно звучит, раньше социал-демократического вождя убедился в том, что надо хотя бы на время снять ненавистные восставшим массам монархические вывески буржуазной власти, и условился с Фридрихом Эбертом, что ему на время будет передана вся власть, выпавшая из рук отрекшегося от трона и бежавшего в Голландию Вильгельма. Разоблачения Шейдемана почти не оставляют никаких сомнений в том, что Фридрих Эберт готовился играть в Германии ту роль, которую долго играл и еще теперь играет Хорти в Венгрии: если Хорти бережет в качестве Reichsverwesera венгерский трон для Габсбургов, то Эберт, очевидно, собирался беречь германский трон для Гогенцоллернов. Все планы Эберта разбиты были выступлением революционного пролетариата, вождь которого, Карл Либкнехт, провозгласил Германскую советскую республику. Шейдеман совершенно откровенно признает, что его выступление с балкона германского рейхстага, когда он, Шейдеман, провозгласил Германскую республику, было вызвано исключительно выступлением Карла Либкнехта, необходимостью отнять у неизбежной республики эпитет „советская“. Предоставим далее слово самому Шейдеману, который описывает сцену, разыгравшуюся между ним и Эбертом после возвращения Шейдемана, только что провозгласившего республику: „Ты не имел никакого права провозгласить республику“, — кричит Эберт и ударяет в бешенстве кулаками по столу. — Что будет из Германии, республика или что-либо другое, это решит учредительное собрание». Шейдеман продолжает: «Как мог такой умный человек так плохо оценить положение, что он еще 9 ноября говорил о регенатстве, назначении Reichsverweser‘a (блюстителя трона) и всяком другом, давно уже отброшенном монархическом барахле». Шейдеман, конечно, притворяется, что не понимает поведения Эберта. Он хочет вызвать у читателя впечатление, что Эберт был единственный монархической вороной в стае социал-республиканских голубей. Он забывает, что Эберт был вождем партии и что, кроме того, сам Шейдеман по бесконечным страницам своих воспоминаний разбросал очень много намеков на то, что в социал-демократической партии верхи были преисполнены монархических и милитаристических симпатий. Он, например, рассказывает, с каким удовольствием социал-демократические герои тыла носили военную форму и с каким наслаждением они представлялись императору и разным генералам. Маленький штрих: когда революционные солдаты стали срывать эполеты у офицеров, известный социал-демократ Гере был очень огорчен, что его принадлежность к партии не спасла его от необходимости снять офицерские эполеты.