Этот рассказ Шейдемана не нуждается ни в каких комментариях, ибо, конечно, Шейдеман „забыл“ сказать, что листовки были с провокационной целью подкинуты. Одно только можно сказать: далеко организатору налета на Аркос Джиксу или китайским налетчикам до социал-предательского новатора на этом поприще.
Политическая беспринципность и лакейская психология в руководящих слоях германской социал-демократии неминуемо должны были вызывать самые грязные интриги между вожаками, свирепо дравшимися друг с другом из-за каждого теплого местечка. Шейдеман давно уже не у дел. Его песенка спета, и потому он с величайшим наслаждением срывает всякие покровы со всех тех своих товарищей по партии, которые в свое время сделали лучшую, чем он, карьеру. В особенности усердствует он в этом отношении по адресу Эберта. Со вздохами и лицемерными причитаниями, что, мол, такой великий человек, как вождь соц. — демократии и первый президент германской республики Фридрих Эберт не лишен был человеческих слабостей, Шейдеман дает действительно очень непривлекательный образ социал-демократического вождя. Перед нами обыкновенный буржуазный политик, беспринципно добивающийся самого теплого и почетного местечка в государстве. Но в своем усердии Шейдеман заходит так далеко, что нечаянно дает в то же время и свой автопортрет. Вот, например, как в изображении самого Шейдемана происходил дележ местечек между социал-демократическими вождями в момент созыва в Веймаре национального собрания. Шейдеман приводит следующий свой разговор с Эбертом: „Мы должны притти к соглашению о своем предложении насчет состава нового правительства. Фракция вероятно этого от нас ждет“, — говорит Шейдеман. — „Я уже об этом думал — отвечает ему Эберт — и пришел к убеждению, что ты должен взять на себя пост рейхсканцлера“. — „Я? Я тебя не понимаю. После того, как ты главным образом занимался руководящими делами, я считаю само собой разумеющимся, что ты должен взять на себя пост рейхсканцлера. Ты не должен при этом ни в коей мере считаться со мной. Мое желание участвовать в правительстве вполне удовлетворено“. — „Ах, это глупо! Ведь мы вообще…“ — „Не понимай меня неправильно, Фриц. Если ты считаешь это нужным и если фракция находит, что я должен стать министром в правительстве под твоим руководством, то я, конечно, готов это сделать“. — „Ты не даешь мне договорить. Ведь нам надо еще президента республики“. — „Ах, об этом ты также подумал?“ — „Я думаю, что мне больше к лицу представительная должность“.
Эта жанровая сценка, нарисованная Шейдеманом, не нуждается в особых комментариях. Шейдеман и Эберт оба здесь, как живые. Они, притворяясь бесконечно преданными партии и друг другу, в то же время, конечно, стараются перехватить друг у друга самое лучшее, по мнению каждого из них, местечко. Шейдеман идет даже так далеко, что он в продолжение этого же разговора, после того, как он сам убеждается, что ему не удастся стать президентом республики, пытается убедить Эберта, что не надо вообще назначать на это место социал-демократа, а надо его отдать представителю буржуазных партий. Он до сих пор не может, очевидно, Эберту простить, что тот помешал ему добиться этого самого видного места в германской республике. Поэтому он даже обвиняет социал-демократическую „икону“, Эберта, в том, что тот злоупотреблял своим президентским званием, проявлял слишком много политической инициативы и этим создал прецеденты, на которые мог потом ссылаться при проявлении в свою очередь политической активности второй президент германской республики Гинденбург.