Со Штреземаном можно договориться, ибо "Песнь песней" германской политике соглашения написали Эрцбергер и Ратенау, Вирт и даже Куно с его гарантийным пактом, а Штреземан собирается лишь ее переиздавать по поручению тяжелой промышленности и брать себе гонорар в виде исторической славы. Он мысленно повторяет все ошибки, которые сделали его предшественники, пытавшиеся предвосхитить, как некогда он сам, Штреземан, историческое развитие. Он знает, от каких плевел надо очистить предложение разрешения репарационного вопроса и гарантии безопасности Франции, которое было сделано Германией Вирта-Куно. Он знает, как надо пользоваться советским козырем в той большой игре, которую он собирается играть с Антантой. Правда, он напишет германскому послу в Москве гр. Брокдорфу-Ранцау письмо, в котором он посоветует ему во взаимоотношениях с большевиками дать им понять, что они имеют дело с графом, с отпрыском старинной дворянской семьи. Он осторожно спрячет советский козырь в карман, но будет продолжать трезвую политику добрососедских отношений с Советским Союзом. Пусть его обвиняют в том, что он не мыслит в таких широких политических линиях, в каких мыслили Вирт и Ратенау. Он слишком вырос, чтобы бояться невыгодных для его политического тщеславия сравнений. Он сможет указать на то, что именно он еще в 1920 году до Вирта и до Ратенау выступил в рейхстаге публично с требованием возобновления, по крайней мере, торговых сношений с Советской Россией. Одновременно он будет в своей газетке "Время" писать ехидные антисоветские статейки. Он ведь все-таки мелкий буржуа и из своей кожи выпрыгнуть никак не может. Своим политическим эклектизмом Штреземан всех мог перещеголять. Надо ли говорить, что Германии в ее положении нужен был именно такой политический эклектизм, нечто вроде воодушевленного политического универмага, который мог бы во всякий данный момент борьбы с победоносной Антантой за подступы к германскому нео-империализму вынуть из своего политического арсенала именно то, что требуется.
Как ни хорошо подготовил Штреземан свое появление на политической авансцене, все-таки ему пришлось испить до дна чашу огорчений и разочарований, пока он через дебри антантовско-империалистического леса добрался до опушки Дауэса и Локарно. Это разочарование Штреземана не могло быть даже компенсировано тем фактом, что ему удалось взять реванш на внутреннем фронте и с помощью рейхсвера подавить авангарды социальной революции в Саксонии и Тюрингии, восстание в Гамбурге, окончательно лишить всяких претензий на какую-либо самостоятельную роль германскую социал-демократию, превратившуюся в служанку германского монополистического капитала, нанимаемую по мере надобности на поденную черную работу. Эта внутренняя компенсация тем меньше удовлетворила Штреземана, что именно победа на внутреннем фронте побудила гегемона германской буржуазии, тяжелую промышленность, фактически освободить Штреземана от внутриполитических заданий и поручить ему исключительно осуществление внешнеполитического задания: восстановление германской великодержавности. Эта последняя должна была выразиться в выходе антантовских войск из оккупированных по Версальскому договору рейнских провинций и в создании предпосылок для нео-империалистической германской политики.
В эту решающую эпоху своей политической жизни Штреземан встречается с английским послом в Берлине, небезызвестным лордом Даберноном. Штреземан и английский посол были и раньше знакомы. Их сотрудничество было почти исторически предопределено. Из дневников лорда Дабернона мы знаем, что еще в 1921 году (после лондонского ультиматума) Штреземан запрашивал у английского посла, какую поддержку оказало бы ему английское правительство, если бы он, Штреземан, стал во главе германского правительства. Дабернон утверждает, что лишь запоздалый ответ из Лондона не дал возможности Штреземану уже тогда, с благословения Англии, стать германским канцлером. Он стал им в 1923 году без английского благословения, но старое знакомство было немедленно возобновлено и быстро превратилось в дружбу. Правда, дружба представителя могущественной победоносной Великобритании с руководителем побежденной Германии, которой навязывают вторичное добровольное признание Версальского договора, была тем, что в политике называется "societis leonina" (дружба со львом). В продолжительных разговорах Штреземана с Даберноном (они виделись почти ежедневно у знаменитого германского художника Ленбаха, писавшего портрет Штреземана) родилась идея "активизации" германской внешней политики, приведшая Германию к Локарно и вступлению в Лигу наций. Однако сомнительно, принесла ли бы эта активизация всем известные локарнские плоды, которые впоследствии оказались столь скоропортящимся товаром, если бы за это время в руководящих странах Антанты, во Франции и Англии, определенный исторический процесс не привел бы к власти Эррио и Макдональда как представителей тех прослоек буржуазии, которые по отношению к Германии признали такую простую истину, что нельзя резать курицу, если хочешь, чтобы она несла золотые яйца. На историческом свидании Макдональд — Эррио в Чекерсе Штреземан, естественно, даже не присутствовал. Таким образом, прекращение рурской борьбы, проведенное Штреземаном, встретилось чисто механически с контракцией Антанты. В этом нет никакой заслуги Штреземана. Даром предвидения он не обладал. Но ему повезло.