Штреземан представленный ему шанс несомненно использовал. Одна из самых остроумных шуток, которую позволила себе история, — это та, которую она отпустила по адресу Штреземана. Штреземан во время мировой войны детски радовался по поводу каждого торпедированного германскими подводными лодками американского судна и предвкушал радость победы Михеля над дядей Самом. Но уже когда кабинет Куно представился германскому рейхстагу и с коммунистических скамей прозвучала кличка "ставленники американского капитализма", депутат Штреземан, вздохнув глубоко от самых сокровенных мечтаний, ответил: "Мы были бы счастливы, если бы Америка заинтересовалась нашей судьбой". И став руководителем германской внешней политики, тот же Штреземан пользуется прежде всего шансом, который ему дан планом Дауэса и соглашением в Локарно, для того, чтобы привлечь сколько возможно американский капитал к восстановлению германской промышленности и германского народного хозяйства вообще. Штреземану казалось, что 15 миллиардов германской задолженности Америке предопределяют помощь Америки в восстановлении германской политической независимости от Антанты.
Одновременно ему казалось, что с подписанием локарнского соглашения, со вступлением Германии в Лигу наций уже исполнено то первое задание, которое было ему поставлено германской тяжелой промышленностью: освобождение Рейна и восстановление германской великодержавности. Недаром он повесил над своим письменным столом телеграмму, извещавшую сидевшую в Берлине на упакованных чемоданах германскую делегацию, что Германия принята в Лигу наций. Но дело с восстановлением германской великодерг жавности не обстояло так легко, как это рисовал ему во время сеансов у художника его друг Дабернон. Купленная великодержавность имеет тот изъян, что продавец в договоре о купле-продаже обязательно оставляет лазейки, с помощью которых он заставляет своего покупателя стать своим постоянным клиентом. Не сразу понятная Штреземану диалектика процесса восстановления германской великодержавности и приобретения (а никак не завоевания) подступов к германскому нео-империализму предопределяла естество этого нео-империализма как нечто служебное и подсобное по сравнению с незыблемым империализмом Антанты. Германия была осуждена на размышления об естестве своего нео-империализма. Эти рассуждения не были бесплодны: Германия, после плана Дауэса, пришла по собственной инициативе к плану Юнга, и после Лондонской конференции Штреземан торговался со своим антантовскими партнерами в Гааге.
В Гааге в тот вечер, когда выяснилось с ужасающей для Германии четкостью, что она опять должна покупать очередные подступы к осуществлению нео-империализма, поняв, что эта покупка происходит никак не в последний раз, Штреземан целый вечер истерически плакал. Физически больной министр, за спиной которого стояла смерть, своими слезами написал в Гааге эпилог своей политической карьеры. Он понял, что достиг на службе германской буржуазии определенной цели. Но, достигнув этой цели, он понял, что он, собственно говоря, пришел не туда, куда он хотел притти. Он пришел к выходу Германии на большую империалистическую дорогу, он приоткрыл даже калитку и увидел, что дорога имеет совершенно определенное направление, выработанное без участия Германии Англией и Францией. Он понял еще, почему он был так популярен за последние годы своей политической карьеры в кругах тяжелой промышленности и финансового капитала, которые приспустят несколько позже, в день его смерти, флаги своих крепостей-предприятий. Если Штреземан все время шел на несколько шагов впереди своего класса, то в последние годы его класс, промышленный капитал, лучше его понимал, куда должна привести Германию внешняя политика Штреземана. но он соглашался со Штреземаном потому, что политика Штреземана возвеличения германского престижа набивала продажную цену германского нео-империализма. Промышленники и банкиры боготворили Штреземана потому, что им казалось, что имей они политический и ораторский талант Штреземана, обладай они его умением вести дипломатические переговоры, они поступали бы именно так, как поступал Штреземан. Штреземан потому займет совершенно определенное место в истории германской буржуазии, что он был как бы уменьшенным изданием, экстрактом из всех тех германских промышленников и финансистов, которые стремятся добиться любой ценой соглашения с Антантой и Америкой. Но Штреземан был представителем германского нео-империализма только для одного определенного переходного периода. Его подсознательное понимание совершенно своеобразного германского нео-империализма годилось только именно для этого переходного периода. Для нового периода нужны политики другого, не штреземановского, калибра: более упрощенные, более приспособленные для откровенного циничного торга.