Поставить во главе правительства какого-нибудь из видных руководителей центра нельзя было. Вожди партии — Каас, Вирт, Штегервальд, все это были люди с довольно определенной политической программой. Одно их имя могло возложить на партию и стоявшие за ней руководящие слои германской буржуазии определенные обязательства, могло обязать германскую буржуазию к определенному маршруту как в области внутренней, так и в области внешней политики. Германская же буржуазия считала, что она провела "разрешение" репарационного вопроса в необычайно ударный момент. Она, как известно, никак не хотела согласиться с тем анализом социально-политического положения, который был дан тогда Коммунистическим Интернационалом и который говорил, что полоса так называемой "стабилизации" кончилась, что начинается беспримерный в истории капитализма кризис, который должен привести к обострению классовых и междуимпериалистических противоречий. Но германская буржуазия еще не знала, как ей использовать это наступившее, по ее мнению, успокоение, она собиралась во всех областях производить эксперименты и для таких экспериментов ей казался самым подходящим человеком именно Гейнрих Брюнинг, про которого не только в широких массах, но и в профессионально-политических кругах до того мало было известно, что его весьма скудную биографию можно было найти только в справочнике депутатов рейхстага. Из этого справочника можно было, однако, лишь узнать, что Брюнинг был секретарем христианских профсоюзов, редактировал некоторое время их газету "Дер Дейтче" да еще был на фронте и имеет несколько боевых отличий, о которых каждый уважающий себя германский бюргер не забывает упомянуть в любой анкете. Пришлось выдумывать, и так родилась легенда о "кабинете фронтовиков", об огромных связях Брюнинга с папским престолом, с католическими кругами Франции и других стран, о его особо интимной дружбе с президентом Гинденбургом, который его будто бы помнит еще со времен империалистической войны, хотя где было германскому главнокомандующему знать каждого из десятков тысяч офицеров, подвизавшихся на фронте, а не в ставке! И можно смело сказать, что если бы действительно была осуществлена какая-нибудь, хоть самая плохонькая стабилизация, то Брюнинг скромно выполнил бы поставленное ему социально-политическое за-дание и оформил бы очередное ограбление масс на почве "разрешения" репарационного вопроса. Недаром выдвинул Брюнинга на авансцену политики ген. Шлейхер, присвоивший себе впоследствии звание "социального генерала". Задача Брюнинга была: осуществить с помощью рейхсвера, представившего его президенту Гинденбургу, отказ от сотрудничества с социал-фашизмом так, чтобы вожаками последнего казалось, что их могут в любой момент снова "призвать".
Биограф Брюнинга отмечает, что он отказался от славы диктатора. Он хотел осуществить свою волю, но по возможности в самых непатетических формах. Поэтому он перенял буржуазные остатки правительства Германа Мюллера и заменил только новыми министрами вышедших из состава этого правительства социал-демократов. Биограф канцлера дает неплохую формулировку: Брюнингу было дано задание осуществить фактическую диктатуру монополистического капитала с помощью того, что мы назвали бы агрессией по этапам, т. е. осуществить диктатуру, пользуясь поелику возможно, с помощью социал-фашизма, легальными формами "демократии". Надо было отказаться от "диктаторской славы", ибо в противном случае была бы разбита вдребезги социал-фашистская теория "меньшего зла", была бы ускорена мобилизация масс против фашизации государственной власти. Это не значит, конечно, что Брюнинг в какой-либо мере отвергает фашизм. Он, правда, в своих речах, выступал довольно резко против всякого рода фашистских течений, но только потому, что его хозяин, монополистический капитал, тогда еще не решил, в какой форме ему следует использовать фашизм — в форме ли дублирования социал-фашизма по части отвлечения возбужденных и революционизирующихся народных масс от настоящей революционной партии, от партии германского пролетариата, его коммунистической партии, — или же в форме непосредственного привлечения к участию в правительственном аппарате. Брюнинг пошел бы и на такое использование фашизма. Недаром Брюнинг затем неоднократно изъявлял готовность уступить власть Гитлеру. Он в роли канцлера чувствовал себя, как некогда на фронте: за него думают в кабинетах промышленных баронов и банкиров-королей. Сказал же про него вождь партии центра Каас как-то: "Я систематически выдвигал Брюнинга в первые ряды, потому что у него име-ется синтез мысли и действия, который редко встречается у государственных мужей, разве только у античных греков". Можно легко себе представить, как улыбаются короли биржи и капитаны промышленности, когда они слышат, что доброго пулеметчика Брюнинга сравнивают с Периклом и Демосфеном. Был еще один, и к тому же немаловажный аргумент, который удерживал Брюнинга, вернее, пославших его, от привлечения к непосредственному участию в правительственной власти национал-социалистов, сиречь фашистов. Этот аргумент откровенно изложен в статье лейб-журналиста нынешнего канцлера, редактора его органа "Германия" Гагеманна в "Цейтшрифт фюр Политик": откровенная фашизация германской политической власти была тогда невозможна по внешнеполитическим причинам, ей воспротивились бы версальские державы, в первую очередь Франция. Брюнинг же хотел передать власть Гитлеру после осуществления соглашения с Францией.